Чтение онлайн

Михайловский подумал, что это знак: он будет ставить фильм о гибели Америки. Центром действия он сделает город, где жил юный гений, и для этого он должен увидеть мальчика и говорить с ним.

Газеты не врали, мальчик действительно сидел в постели в обнимку со скрипкой. И никому не позволял подержать или хотя бы потрогать ее. Не подействовало даже, когда Михайловский сказал, что собирается снимать о нем кино. Мальчик только равнодушно пожал плечами. Михайловский вгляделся в худенькое личико. Темные узкие глаза, напоминающие маслины, смотрели мимо него, куда-то вбок.

– Ты не любишь кино?

– Нет.

– Как, совсем не любишь?

– Совсем.

– А что ты любишь?

– Музыку.

– Ну да, ты же у нас гений, - Михайловский попытался поддеть его.

Мальчик удивленно поднял брови, уставился на него масличными глазами.

– Ты не знаешь, что это значит?

– Да. То есть, нет. А что?

– Это значит, что у тебя очень большие способности к музыке. Ты очень талантливый музыкант.

Мальчик запрокинул голову и засмеялся. Худенькие плечи тряслись так, что он чуть не выпустил из рук скрипку. Михайловский с любопытством наблюдал за ним.

– Почему ты смеешься?

Мальчик заговорил, стараясь превозмочь смех.

– Они сказали все наоборот.

– Что наоборот? Кто сказал?

– Комиссия. Папа повел меня проверяться в комиссию. И мне дали тесты. Я должен был ответить на вопросы. А они прочли и сказали папе, что меня не примут, потому что у меня совсем нет способностей. Я им не подхожу. Папа сказал: "Этого не может быть! Мой сын сам научился играть. Он играет Моцарта и Паганини!" А они сказали, что это их не интересует, что у них стандартные тесты и что по их стандартам я не прохожу.

Михайловский так же, как до этого мальчик, запрокинул голову и расхохотался.

– Америку погубило не землетрясение, а стандартное мышление. Стандарты, стереотипы, схемы. Ребенок появлялся на свет, и у него вынимали душу, а взамен вставляли примитивный стереотип, разработанный специалистами, отобранными, в свою очередь, по стандартным тестам. Порочный круг усреднения. Народ превратился в скопление среднестатистических реагентов на раздражители. Страна духовно умерла и не заметила этого. Землетрясение только довершило смерть, сделала ее зримой.

Михайловский вспомнил, что говорит это все семилетнему мальчику, хотя и гению, и прервал себя.

– Прости, я забыл, что тебе это должно быть непонятно.

– Нет, я понял. Папа говорил то же самое.

– Папа Римский?

– Нет, мой папа.

– А что еще говорил твой папа?

– Он говорил: "Себастьян, ты..."

– Значит, тебя зовут Себастьян?

– Да. Мальчик удивленно посмотрел на него.

Михайловский задрожал от волнения.

– Себастьян, вспомни еще что-нибудь. Как звали твоего отца? Кем он был?

Маленький скрипач заговорил.

Слушая, Михайловский подошел к окну, рассеянно посмотрел вверх и застыл, пораженный: в небесах невидимый гений с дерзостью младенца разбросал по облакам огневые мазки, творя вечернюю зарю.

Ну что это такое? Что за нескончаемое наваждение? Расколотый, гибнущий, тысячами уст проклинаемый мир, и на тебе - заиграет красками темнеющее небо или океан дохнет соленой, терпкой свежестью, или женщина обожжет неслучайным взглядом, - и он уже вновь дрожит от восхищения перед жизнью. Весь наполняется ощущением причастности, посвященности в ее тайну, в великий, заповедный смысл всего сущего...

Внезапная тишина, наступившая в комнате, заставила его очнуться.

– В чем дело? Почему ты замолчал?

– Вы не слушаете. Они тоже никогда не слушали. Только делали вид, но я видел, что им неинтересно. Им никогда не было интересно, что я говорю.

– О ком ты? Кто это - они?

– Все. Мама, папа, Тина...

В голосе Себастьяна прозвучала такая острая, такая живая детская обида, что стало ясно: мальчишка не осознает, что все его близкие погибли.

Михайловский присел на постель, обнял мальчика за плечи, прижал к себе стриженую ежиком темную головку.

– Говори, Себастьян. Мне интересно. Мне очень интересно. Интересней этого я в жизни ничего не слышал.

ЕРЕВАН, 1998 г.