Чтение онлайн

Ночью, ворочаясь с боку на бок, Ивашка соображал. Значит, и тут будут строить. Ох, бяда, бяда! Строют, строют — а все мужику на голову!

…И верно: стали строить! Да где?! На льду! Ну, слыханное ли дело — на море избы рубить?!

Каждое утро, выходя из дому, староста первым делом смотрел на залив. С берега черным шнурком убегала вдаль накатанная дорога. По ней возили бревна. В белой мути — в заливе вечно мел» а поземка — день за днем, час за часом росли бревенчатые стены.

Изредка ветерок доносил тюканье топоров, ровно дятлы долбили.

Староста опасливо крестил живот. Вот ведь как иной раз обманешься в людях.

Ахфицерик-то сначала казался тихий, аккуратный вьюнош. Теперь как приглядишься — аспид! Загонял работой, все торопит да торопит, лается. Иной раз в сердцах и огреет чем попало.

Ивашка приноравливается начальству на глаза не попадать. Ежели что надо, гоняет старостиху али кого из молодок побойчее. Так-то спокойнее.

… Кажись, стало ясно. Строят не избу, не крепость, а церкву. Высоченный сруб, верно под колокольню, оплетенный кругом подмостьями, сильно подпертый, да еще схваченный корабельными канатами, с каждым днем все рос и рос. Про церкву догадался не сам Ивашка, а батюшка, отец Савватей. Объезжал приход, заехал узнать, нет ли по ком поминок али близких крестин? Ивашка спорить не стал: церква так церква; кому лучше знать, как не попу? Сам же староста полагал, что сия каланча мирская, скорей к крепостному строению. О том же и солдаты проговорились, когда вместе брагу пили. Поп был упрям, противных речей слушать не хотел.

— Ясно, что церква. Про царя брешут, будто… Спохватился, закрыл рот ладонью, стал озираться. За поносные слова на царя людишек сажают в караул, а опосля бьют батожьем. Но битие есть убеждение, а доказание царской благостности подтвердят лишь дела богоугодные.

Богоугодно же — святить воду. Для того и воздвигают новоманерный храм.

Будто в подтверждение поповских слов, на заливе затренькал колокол. Издали казалось — блеет овца. Поп торжествующе посмотрел на старосту, приосанился.

— Ась, чадо из колена Фомы неверного, чего скажешь? Нешто то не колокольный звон?

Вернулись в избу, оделись потеплее, затем побрели к заливу. Шли не дорогой, а обочь, по тропке. Ветер с ехидством налетал, кружил, больно кусал щеки, лоб, даже пальцы сквозь рукавицы. Мело колючим снегом, иной раз снежной пеленой все перед глазами застилало.

Середину сруба словно смазывало, виднелась только вершина, упертая в небо, схваченная паутиной растяжек да подпорных бревен. Но старосте казалось, что и она качается.

Колокол прозвонил еще несколько раз. Чем ближе, тем звон казался печальнее, тревожнее, словно остерегал от беды. Отец Савватей собрал кожу на лбу в складки, соображая, с чего бы это — звон?

Вдруг навстречу по дороге вскачь пронеслись три либо четыре подводы, за ними бежали люди, плотники из мужиков и солдаты, что-то кричали, махали руками, показывали, чтобы не шли дальше. Поп со старостой остановились, не поняли. Да и понять было трудно.

То, что произошло затем, могло быть воистину лишь бесовским происком. Впереди, там где стояла башня, треснуло, крякнуло, ухнуло, лед под ногами заходил ходуном. И, ох! — этого было уже почти не перенесть! Староста Ивашка Мохнатый глядел и не верил глазам.

Вся высокая башня вдруг покачнулась в одну, в другую сторону и так, качаясь, стала медленно уходить вниз, в глубину, в море!.. Ветер словно нарочно отвернул снежную поземку, чтоб было видно. Башня уходила все ниже и ниже, вздымая клубы и струи серой студеной воды. Вода разливалась озером, а посреди озера на высоком помосте стоял офицерик и что-то сердито кричал в медную трубу. И по этому злому крику расставленные в разных концах солдаты, отматывая канаты, медленно крутили громадные вороты из цельных бревен, на бревенчатых же подпорках.

Холодная вода добежала до Старостиных ног, промочила подошвы валенок. А тем временем вершина башни как раз ушла под лед. И тогда офицер выхватил из-за пояса пистоль и ни с того ни с сего пальнул в небо! А солдаты у воротов стали кидать вверх треухи и орать, будто с великой радости. Бесстыжие глотки!

Чего тут еще было глядеть! Староста схватил попа за руку, дернул назад что есть силы. Поп как неживой переступал за ним, бормотал:

— Свят, свят, свят… изыди! Отойди, наваждение!

По питерсбурхской дороге задорно тренькали, разливались бубенцы. Кто-то ехал, видать важный.

Староста Ивашка Мохнатый быстро влез в тулуп, надвинул шапчонку. Уже на ходу прихватил в сенях деревянное блюдо, покрытое рушником, с караваем хлеба и солонкой. Каравай малость подзачерствел, соль намокла, а рушник кое-где был захватан руками. Еще бы, каждый день повадились ездить. А всех, всякое начальство, хоть и не великих чинов, встречай хлебом-солью по обычаю. Правда, Ивашка был не в накладе, приезжие отдаривались, клали на блюдо кто двугривенный, кто несколько медяков, а один, видать генерал, бросил даже полтину. Из-за военных трудов и непомерных трат деньги на Руси стали редкостью. Крестьянскому хозяйству все прибыток. На несколько медяков купишь воз сена, а на серебро Ивашка собирался взять по весне телку, либо и двух.

Заиндевелая тройка резво влетела в село. Ямщик с пылающей от мороза мордой сильно натянул вожжи, осадил лошадок. И тотчас из крытой кибитки высунулись две немолодые персоны в тулупах и меховых шапках. У обоих из-под шапок свисали завитые бабские волосы. У тощего волосы были пегие; у того, что потолще, — рыжие. Ну, да все равно, пегие или рыжие, одинаково не свои. Завел царь обычай, смехота…

Ивашка подобострастно протянул вперед блюдо, зачастил:

— Милости просим, дорогие гостюшки… уж так рады… Старостиха, выбежавшая вслед за мужем, кланялась в пояс, вторила:

— Здоровьюшко, гостюшки милые… счастья, милостивцы…

А сама поглядывала — когда подхватить блюдо с караваем, нести назад.

Тощий вытащил из-под шубы платок, трубно высморкал хрящеватый нос, не глядя кинул прямо на каравай горсть серебра. Рыжий тоже было полез в карман отдариваться. Куда там! Тощий ткнул ямщика в спину.

— Гони! Некогда!..

Сани промчались, обдав морозной пылью. Старостиха с блюдом дернулась было к дому, но Ивашка вовремя ухватил ее за подол.

— Стой!.. Бона еще едут!

Подкатил просторный возок, ставленный на полозья. Лошади были впряжены цугом, немного, но все же две пары. Из возка не торопясь вылез молодой барин в валенках, в тулупе, но в военной шляпе, обшитой золотым галуном и, конечно, тоже в бабских кудерьках. Прежде чем заговорить, оторвал льдинки с маленьких усиков, потер застывшие подбородок и губы, потом строго вопросил:

— Где тут у вас изба почище? Для деликатных особ?

Староста кинулся через дорогу к избе свояка. Сам хозяин с семьей давно был переселен в баньку, так поступлено почти со всеми в деревне. Разве ж квартир напасешься на этакую ораву. Каждый день катят из Питера, то одни, то другие.