Чтение онлайн

На Ленинград внезапно обрушилась оттепель, и узкие улочки центра города превратились в глубокие каналы. Было впору покупать резиновую лодку с небольшим моторчиком, и ходить по сотням новых протоков и речек, полных грязной воды, с относительным комфортом, не рискуя ежеминутно залить радиатор, и получить гидроудар двигателя. Матерясь и богохульствуя, я аккуратно, "на цыпочках" пробирался мимо кое-как припаркованных автомобилей на улице Рубинштейна к дому N12. Там я должен был забрать свадебный подарок Наташе — платиновую диадему с россыпью мелких бриллиантов, усыпавших поистине царское украшение. В принципе, можно было бы бросить машину прямо тут — и дойти пешком, но я не рисковал — позади остался нахально улыбавшийся мне ГАИшник, а знак "парковка только для служебных автомобилей" запрещал мне остановиться там, где я пожелаю. Вот и приходилось тащиться далеко в конец улицы с тем, чтобы потом, пачкая дорогие итальянские ботинки и не менее дорогие брюки английской шерсти, добираться до нужного мне дома. А потом повторить тот же путь в обратном направлении. Но нарушать правила мне не хотелось — здесь было очень строго с ПДД, и что вовсе удивительно — большинство инспекторов не брали взятки. Как мне объяснил Фрейман, ГАИ-шникам тут платили достаточно много, и постоянно бдела собственная безопасность, которой платили в соответствии с процентом выявленного взяточничества. Правильно я всегда говорил, что правовое государство существует только там, где существует атмосфера тотального стукачества. Пускай меня ругают — но Европа чистая только потому, что там выброшенный окурок на улице автоматически означает звонок в полицию и последующий штраф. Где стучат — там соблюдаются законы, как бы омерзительно для уха русского человека это не звучало. Мы росли в фактически лагерного типа государстве, где "мент" — чуть ли не худшее школьное оскорбление, за которое дрались до крови и сломанных рёбер. Мы жили в стране, где блатняк — вполне уважаемый музыкальный жанр, и популярные исполнители этой омерзительной тюремной похабщины — более известны, чем Нетребко, Хворостовский и Рихтер. Мы росли в стране, где укрыть человека от закона — благое деяние, а подставить подножку правоохранительным органам — чуть ли не геройство. Мы росли в стране, где слово "стукач" — было одним из худших оскорблений.

А ведь это не постыдно — сообщить о творящемся нарушении норм законности и морали. Это может предотвратить преступление, и может не толкнуть человека на неправильную дорожку. И когда я вижу нарушения — я всегда вытаскивал мобильный и звонил 112 — сообщить. Это мой гражданский долг и святая обязанность. Не так ли?

Кофе тут подавали неплохой. Даже очень неплохой, и кусающиеся цены были вполне оправданы. Арабика тут была именно арабикой, а робуста — именно и конкретно робустой. Правда пирожные подкачали — тут не было в меню муравейника. А другие я и не ем, увы. С детства не люблю заварные крема и тому подобное. Пока я поглощал вторую уже чашку ароматного эспрессо, Виталик подбежал ко мне, потрясая увесистым томиком Солженицына. На обложке омерзительный старикан с выпученными, как у рака глазами и неопрятными сальными волосами, торчащими во все стороны, потрясал руками, по всей видимости, призывая на свою Родину все кары небесные. В частности, "Трайденты" и "Минитмены".

— Виталь, фу. Брось каку.

— Ты чего? Совсем с глузду съихал? Какая кака? Нобелевский лауреат! Ты посмотри, наконец-то в нормальном издательстве выпустили. Надо брать! — глаза его горели. На мой взгляд, очень и очень зря в Союзе начали разрешать печатать разного рода дерьмо. Впрочем, о Сорокине не было слышно решительно ничего. Но вот Стругацких, как ни странно, почитали. Хотя эти… хм… пейсатели ведь страстно ненавидели свою собственную страну. Как там у них: "Там, где торжествует серость к власти всегда приходят черные. Эх, историки, хвостом вас по голове…". А ведь это они про нас с вами. Это мы — серость. Конкретно я, конкретно мой отец, конкретно каждый гражданин Страны Советов. Хотя вряд ли эти лицемеры посмели сказать что-то подобное ТУТ. Ведь мёртвого тигра пинает любой шакал. А при живом Шерхане все шакалята как питались объедками, так и будут питаться. Впрочем, туда им и дорога, "светилам отечественной фантастики". Да и, наверное, ЭТОТ Союз у них нет особых поводов ругать — свобода, многопартийность, кабельное телевидение. Впрочем, тут, как и у нас, отсутствует HDTV. Но это уже особенности развития местной индустрии развлечений.

Здесь, кстати, мир пошёл по другому пути. Может быть, я и ошибаюсь, но мой старый мир где-то свернул не туда. ТАМ был сделан определяющий выбор в пользу развития "вовнутрь" — то есть стремительных разработок информационных технологий, индустрии развлечений, и, как бы это не звучало громко — потакания низменным сторонам человеческой натуры. Как говорил Еськов, "мир потерял трёхмерную составляющую исторической спирали развития". В общих чертах это могло быть представлено следующим образом — если припустить немного андреевщины и блаватщины, и допустить, что существуют в меру разумные эгрегоры власти, так называемые уицраоры (кому интересно — читайте "Розу Мира", кому неинтересно — это такие "имперские демоны власти", нечто вроде коллективного бессознательного агрессивных государств), то получалось, что в моём старом мире власть поняла и учла уроки Октября, и дала народу то, что он так сильно всегда хотел. Хлеб и зрелища. В моём старом мире не было места уличным баррикадам и студентам на них. То есть баррикады, конечно и были, но их создавали преимущественно разного рода мигранты и асоциальные элементы — например, арабы-мусульмане во Франции. Не скажу, что это плохо, но когда ведущая сила мира — белая цивилизация начинает откровенно сдавать позиции, заражённая вирусом дошедшей до абсурда политкорректности и толерантности — мне становилось не по себе. Я-то воспитан исключительно в рамках и нормах морали западной цивилизации (советская цивилизационная парадигма, как ни крути — часть западной). И мне хотелось, чтобы мои дети не намаз били пять раз на дню, и не Конфуцию или Кали молились, а ходили себе в православные (на крайний случай — в католические) храмы, или были атеистами. Против синагог тоже особо против ничего не имею.

А тут европейская цивилизация шла в агрессивное наступление, будто бы переживая вторую молодость. Китай был разобран на "зоны ответственности". Кстати, тут место в Совете Безопасности было возвращено Тайваню, который контролировал (с помощью своего американского хозяина, конечно) достаточно крупную часть юго-восточного побережья. Индия, после небольшого взлёта экономики в начале столетия, ни с того, ни с сего ввязалась в войну с Пакистаном. Только вмешательство сверхдержав (говорят, Москва и Вашингтон пообещали дерущимся сторонам стереть с лица земли и Индию, и Пакистан, буде те осмелятся применить ядерное оружие) удержало Дели и Исламабад от развязывания ядерного конфликта. И вот уже шесть лет в регионе полыхала истребительная война. Как ни странно, Союз в этом конфликте принял сторону Пакистана, а точнее, сами пакистанцы попросили помощи, так как Штаты их банально кинули, вкладывая деньги в громадный индийский рынок. К сожалению военных, конфликт шёл к логическому завершению, ибо для обеих стран он был невыгоден и бесперспективен, ведь нельзя было испепелить противника в очистительном ядерном пламени. А иначе складывалась совершенно патовая ситуация, из которой был только один выход — мирный.

А Китай… Тут реформы Дэна Сяопина провалились, и выступление на площади Тяньаньмынь стало первым звоночком к крушению возрождённой Срединной Империи. В 1996 году, когда китайское правительство применило тактическое ядерное оружие против повстанцев в Тибете, нервы ведущих стран мира не выдержали, и Китай был исключён из всех международных организаций, и ему был поставлен ультиматум, о допуске международных миротворческих сил на все ядерные объекты страны. Пекин не поверил в серьёзность намерений, и ответил вполне предсказуемо, в духе нашего Вадима Евсеева на стыковом матче "Россия"-"Уэльс". И тут белая раса напомнила миру, кто создавал цивилизацию, и какими белые христиане могут быть. Слаженный совместный советско-американский удар высокоточным оружием — с орбиты и не только, в считанные минуты лишил Китай всех возможностей для адекватного ответа. Тут же были высажены огромные десанты на все крупные химические заводы, АЭС, и другие опасные для экологии региона объекты. А потом уже были введены силы быстрого реагирования — миротворческий контингент ООН, с преобладанием советских (весь север и запад Китая), американских (юго-восточное побережье), и европейских (восток и центральная часть страны). Хвалёная мощь Китая оказалась широко разрекламированной уткой — силы были слишком неравны — против двух систем, полстолетия готовившихся к Дагор Дагоррат, китайская НОАК не выплясывала, увы…

Я с друзьями сидел в "Букмастере", и читал про Китайский конфликт, как политкорректно называли полноценную войну советские издания. На Западе этот "конфликт" так и называли — Chinese War. Обзор был качественным, и полным, хоть и не без толики советской интернациональной пропаганды. Обличалась жадность капиталистических корпораций, и бескорыстная помощь корпораций советских. Про совместные компании (такие как Татнефть-Энрон", например), советский справочник скромно умалчивал. Хотя, как я уже знал, советская "бескорыстная помощь" заключалась в "предоставлении гарантированной оплачиваемой работы, а также бесплатного жилья" китайским иммигрантам на Дальнем Востоке. А также фактической аннексии всей Внутренней Монголии и Синьцзяна. Отец, между прочим, в последнем разговоре жаловался, что уйгуры и китайцы заполонили всю сферу низкооплачиваемого труда и теперь нормального сантехника, который бы хоть чуть-чуть говорил бы по-русски днём с огнём не сыскать. Припомнив этот разговор, я усмехнулся.

"Гарантированная работа" была рабским трудом по скорейшему освоению громадных просторов Сибири. И, если я хоть что-то понимал в экономике подневольного труда, трупов там навалили столько, что Гитлер со своими концлагерями нервно курил в сторонке. Союз недавно решил запустить амбициознейший проект по связыванию большей части населённых пунктов сибирской части страны воедино — с помощью железнодорожной сети. А тут без рабского труда было не обойтись, потому что иначе даже вторая экономика мира могла загнуться от таких трат. Ведь СССР одновременно вёл изыскательские работы на Марсе, бешеными темпами расширял лунную базу, и планировал создавать целую отрасль термоядерной энергетики. А тут ещё на подходе имелся проект "Карфаген". Как они тут управлялись с таким громадных хозяйством, я решительно не понимал. Вот и ехали несчастные китайские кули — тысячами гибнуть в суровых сибирских просторах, горбатиться за еду на вновь строящихся заводах Томска, Владивостока, Якутска, Норильска и Красноярска.

Но, что примечательно, китайцы предпочитали бежать в СССР, а не оставаться в "благополучных", как утверждала европейская пресса оккупационных зонах стран НАТО. Почему оно так было, я не знаю, но статистика неумолимо говорила об этом — население советской зоны росло, как на дрожжах, от месяца к месяцу, а остальных зон — германской, японской, тайваньской, английской и так далее — сокращалось. Причём быстрее всего китайцы сбегали от немцев и своих братьев с Тайваня. Почему бежали от тайваньцев — понятно, а вот от немцев… Видать, братья-арийцы вспомнили (а, может, и не забывали) методы дедушки Адольфа по работе на оккупированных территориях.

Тут меня вырвал из размышлений громкий Мишин голос:

— Смотри, чего нашёл! — он тыкал мне под нос томиком Гиппиус. Я был в шоке. Миша, который ТАМ из поэтов мог назвать Маяковского, Есенина, Пушкина и Лермонтова, тут оказался страстным ценителем поэзии Серебряного Века. Этот мир продолжал меня удивлять — с одной стороны, огромными совпадениями, а с другой — чудовищными различиями. Не скажу, что считал это плохим — когда мой друг увлекался поэзией. Но это был не тот Миша, которого я знал, и которого искренне любил. Совершенно не тот.

Погода успокоилась, а вместе с нею и моё состояние. Последние сутки меня беспокоило давление, и поделом мне. Нельзя пить столько кофе, имея пульс за 150 в нормальном состоянии. На улице стоял прозрачный, звенящий двадцатипятиградусный мороз, и деревья были обсыпаны инеем, словно серебром. Ничто, кроме него не напоминало о вчерашнем густом тумане, и о позавчерашней дикой метели. По Ленинграду и Ленобласти объявили штормовое предупреждение и отменили, разумеется, все рейсы. Как и вчера — не то что самолёты не летали, автомобилистам рекомендовали не выезжать дальше своего двора. И вправду, туман был такой густой и молочно-белый, что напоминал небызвестную повесть/фильм Стивена Кинга "Туман" или "Мгла" в переводе наших прокатчиков. Кстати, о книжках. Тут мой двойник тоже был книгоманом (половина стены в комнате была занята книжными полками), но читал он несколько иную литературу. Вообще, в СССР была проблема с т. н. "метро-книгами", сиречь с Донцовой, Марининой и иже с ними. Может, оно и к лучшему, но у меня в уборной, допустим, всегда лежала пара-тройка подобной книгопродукции. А тут — как отрезало. Здесь мой двойник читал русскую классику, которую я терпеть не мог. Говорят, это ужасно, но я не читал ни Достоевского (он тяжёл и ужасен), ни Толстого (чем закончилась Отечественная 1812 года я и так знал в подробностях). Впрочем, Чехова, Куприна и Гоголя я читал и перечитываю с большим удовольствием. Но в целом я люблю западную литературу — Стейнбек, Фитцджеральд, Теккерей, Бодлер, Рембо, и тому подобное. А здесь моему взгляду представали унылые полки с полными собраниями сочинений В.И.Ленина (это само собой), эти увесистые, в дорогой обложке, красивые и важные тома я помню и по ТОЙ жизни. Правда, как и ТАМ, тут они были решительно никому не нужны. Стоял вождь мирового пролетариата на самой верхней полке, куда я не мог достать, даже встав на стул. Видимо, двойник приобрёл его по партийной необходимости, а потом с помощью стремянки засунул как можно дальше, чтобы никогда не читать. Ещё тут были книги Института Марксизма-Ленинизма, и прочее обязательное для правоверного коммуниста чтиво. Правда, сам Маркс занимал почётные средние полки, наряду с томиками Кейнса, Хайека, Рикардо, Смита и прочими классиками политэкономической мысли. Томики были истрёпанными, из чего можно было сделать лестный для двойника вывод, что он периодически приобщался к мыслям великих экономистов. В этом мы с ним были схожи. Меня, правда, немного удивил Хайек, но потом я вспомнил, что здесь как-никак либеральное государство, и я задавил удивление на корню.