Чтение онлайн

— Так нельзя!

— Почему? Главное, чего хотят все вокруг, это наказать. А я вот не хочу никого наказывать. Более того, мне кажется, что наказывать имеет право только тот, кто абсолютно уверен в том, что уж его-то репутация полностью белоснежна. А моя репутация чернее ночи. Я, может, в отличие от сегодняшнего парня, никого не убил, зато в моей биографии было все остальное. Может быть, по справедливости, именно мне, а не ему, место в тюрьме. Но я в тюрьму не хочу и, честно сказать, не думаю, что поступил плохо, когда отмазал от камеры кого-то еще. Если он виноват, если голову работорговцу прострелил действительно он, то пусть искупает вину на свободе.

Подумал и добавил:

— С женой-узбечкой он и без тюрьмы горя хлебнет.

— Ты думаешь?

— Искупать то, что натворил, конечно, нужно. Но не обязательно в тюрьме. Жизнь сама накажет тебя за все совершенное.

— Как тебя до сих пор держат в органах?

— Не знаю. Наверное, скоро выгонят. Но никакого брата-близнеца в этой истории не было. Это точно.

Он повернулся и легонечко поцеловал ее в шею между ключиц. Потом подумал и поцеловал еще раз. Потом они еще о чем-то говорили, а потом она вдруг обнаружила, что он уже спит.

Она посмотрела на него, спящего, и тихо сказала:

— Брат-близнец в этой истории был. Просто, пока ты об этом не знаешь.

Вздохнула, погладила его по волосам и добавила:

— Может, оно и к лучшему.

Прежде чем лечь рядом, она сходила на кухню, чтобы выключить свет. На кухонном столе лежала оставленная им книга. Она повернула книгу к себе и прочитала последний абзац:

Воистину, виновна была Фатима, дочь эмира Сейфа ад-Даулы, и виновен был ее прекрасный возлюбленный ас-Сакалиба, но не понесли они наказания, и не поразила их молния у священного камня аль-Мааса, что означает «Нелживый».

Можно спросить, достопочтеннейшие, какова же тут мораль, и как вообще можно предлагать людям историю, в которой победила неправда? На это я вам отвечу, и скажу так: тот, кто любит, всегда прав. Даже если неправ, то и в этом случае он прав, потому что воистину милосердие лучше жертвоприношений! На этом мы и завершим эту главу: да будет же слава Живому, Неумирающему!

Продолжение следует…

Жить ему оставалось три часа. И то если повезет. А если не очень повезет, то два часа сорок минут. Или два пятьдесят. В общем, не очень много.

Пол в лифте был грязный. В потолочной панели едва светила единственная лампочка. Кислород заканчивался. Может быть, от этого казалось, что в лифте ужасно жарко. Сзади по спине стекал, щекоча кожу, пот. Ох, не думал он, что жизнь его закончится столь нелепо. Еще даже и нынешним утром не думал.

Курить хотелось ужасно, но курить в нынешней ситуации, разумеется, не стоило. От нечего делать он просто сидел на полу и рассматривал собственные руки. Больше рассматривать все равно было нечего. Запястье, ладошка, пальцы. На пальце он когда-то носил обручальное кольцо. Но вот уже несколько месяцев как не носит. На запястье по идее можно было бы носить часы, да только часов у него не было ни разу в жизни. Ни разу в оказавшейся столь недлинной жизни.

Каждый из людей (думал он) это лишь колечко в длиннющей цепи. Неизвестно когда начавшейся и черт его знает, куда ведущей. От совершенно незнакомых людей, которых называют «предки», нам достаются такие штуки, как цвет глаз и волос или вот, например, форма запястий. Мы не знаем их, никогда о них не думаем. Живем себе в уверенности, будто жизнь наша принадлежит лишь нам, никому кроме нас, и вообще каждый из людей — единственный в своем роде. Хотя даже цвет глаз, которыми мы смотрим на мир, и тот достался нам от других людей. А потом приходит момент, когда эта наша уникальная жизнь вот так вот глупо и неожиданно заканчивается. В бесконечной цепи образуется еще одно колечко. Хочется тебе этого или нет, но и ты стал лишь прошлым этого мира. Тоже превратился в «предка», о котором дальше никто не станет думать. А единственную в своем роде жизнь дальше будет жить уже кто-то другой.

Он закрыл глаза и умер. Вся предыдущая жизнь показалась ему неправдоподобным сном. И все, что было дальше — тоже.

Петроград. Зима 1916 года

Яд внутрь пирожного она пыталась класть как можно аккуратнее, но руки тряслись так, что большая часть стрихнина просыпалась на пол.

— Долго ты там, красотуля? Кудысь пропала-то?

— Иду-иду, Григорий Ефимович. Уже иду! Пирожные вот только прихвачу и иду.

Времени колдовать с остальными эклерами уже не оставалось. Она густо посыпала поднос стрихнином и, поднеся к самым глазам, попыталась понять, как все это выглядит. Стрихнин был противного желтого цвета. В принципе, он вполне мог сойти за такой вот кондитерский изыск. Тем более что в спальне довольно темно.

Она перехватила поднос поудобнее, а прежде чем шагнуть в кабинет, заставила губы растянуться в улыбке. Та оказалась такой же фальшивой, как стрихниновая обсыпка на эклерах.

— Заждались, Григорий Ефимович? А вот и я! Вот и я! Пирожные вам принесла. Пейте, Григорий Ефимович, чай с эклерчиками, я знаю, вы их любите.

Прошлепав по полу голыми ступнями, она нырнула назад под одеяло. Глаз на Распутина она старалась не поднимать. Если и было на свете что-то, что она ненавидела по-настоящему, то сейчас оно лежало, развалившись на постели, широко раскинув жилистые мужицкие ноги, и грязными ногтями почесывало торчащее из-под рубахи пузо. Она мечтала о том, как Распутин умрет, несколько месяцев подряд. И сейчас, когда до вожделенного момента оставалось совсем чуть-чуть, она боялась, что если поднимает на него глаза, то чертов провидец просто прочтет в них свою судьбу и откажется глотать отравленные пирожные. Может быть, наоборот, заставит съесть пирожные ее. И тогда все будет зря.

Ее пошедшая под откос жизнь, ее пропитанное кислым мужицким запахом тело, теплая сперма, стекающая сейчас по ее ногам — все, все, все, все будет совсем, совсем, совсем зря.

— Хорошие у тебя пирожные.

— Кушайте еще.

— А ты что же?

— Не хочу пока, Григорий Ефимович. Кушайте вы.

Он тщательно прожевывал каждое из пирожных, а потом глотал с этаким омерзительным гулким звуком. Гуммм — и еще один эклер проваливался вовнутрь. Он проглатывал, стряхивал крошки с редкой бороденки и брал следующий. А она лежала головой у него на груди и ждала, когда же яд начнет действовать.

— Ты чего притихла, красотуля?

— Лежу вот, думаю.

— Думаешь, красотуля? Это о чем ж?

— О нас, Григорий Ефимович. Вы принесли бумагу, которую обещали?

Он протянул руку, взял с подноса последнее пирожное, не торопясь его прожевал и погладил ее по голове. А может, просто вытер ладонь об ее волосы.

— Вот гляжу я на тебя, красотуля: умная ты баба. А как выпью, думаю: красивая ты баба! Чего тебе эта бумага-то, а?

— Вы ее принесли? Или не принесли?

— А ты мне уд еще полижешь, как давеча? Или не полижешь?