Чтение онлайн

– Что ты делаешь?

Арлин вскрикнула, подскочила от неожиданности, свалив стул. Захлопнула крышку ноутбука. Поглощённая информацией, она не услышала, как стих шум включённого душа. Леон стоял уставший, в одних домашних штанах, с накинутым полотенцем на плечи и мокрыми вьющимися волосами.

– Я… я просто хотела найти фильм. Нам на вечер.

Леон молча поставил стул на место и сел за ноутбук. Экран загорелся на уродливом изображении слепленного человека – как анатомической куклы для кабинета биологии.

– Зачем тебе всё это? Бальзамирование древних египтян? Пластинация? – спросила Арлин, робко дотронувшись до его плеч.

Леон ответил не сразу, он закрывал открытые Арлин файлы, полностью выключил ноутбук и потянулся за упаковкой успокоительного. Несколько таблеток на дне. Он всматривался в дно упаковки как в бездну. Закинул беленькое колесо на язык, проглотив без воды – навык, дающийся истинным медикаментозным наркоманам.

– Для дипломного проекта, – наконец ответил он, когда Арлин уже не ждала ответа.

– Леон, – Арлин присела перед ним на корточки, кроткий взгляд её голубых глаз мерцал как лихорадочный, почти как у сегодняшнего пациента Леона. – Никому ты не можешь доверять так, как мне. Только я могу понять и принять тебя, Леон. Пожалуйста, не закрывайся от меня. Ты совсем ничего не рассказываешь о своей работе. Ты можешь доверить мне любую тайну.

– Говорят – тогда лишь двое тайну соблюдают, когда один из них её не знает [10] .

– Ручаюсь за себя – я тверда как сталь, – перефразировала Арлин Шекспировскую реплику и попыталась взять Леона за руки. Но Бёрк поднялся.

Арлин уязвила проявленная к ней холодность и недоверие. Она едва не прибегла к сладким речам, но вздрогнула, услышав страшные слова, безэмоциональные и холодные в своём контексте:

– Если бы ты умирала, какими были бы твои последние слова?

– Может, Гётевское «Остановись мгновенье, ты прекрасно»?

– Веришь, что в одном мгновении сможешь запечатлеть всю свою жизнь?

– Вся моя жизнь – одно мгновенье, – ответила Арлин, поднявшись с колен. Она подошла к Леону осторожно, как подходят дрессировщики к хищникам: – А ты? Какими были бы твои последние слова?

– Ars longa, vita brevis [11] , – не раздумывая, ответил Бёрк.

– Вполне ожидаемо. Кажется, эту фразу использовал милый друг и наставник Фауста – Мефистофель?

– Милый друг и наставник? – изумлённо изогнул бровь Леон. – Какая любопытная интерпретация демона, возжелавшего душу учёного в глубинах Ада, чтобы выиграть спор с Богом.

– У тебя предвзятое отношение к Аду.

– На то он и Ад.

– А может для демонов Рай – это Ад? Не там ли Ад, где нет принятия?

Арлин обвила его шею, балансируя на цыпочках, и улыбалась кротко и любовно, говоря об аде, как ангел, присматривающий за дьяволом с кущи облаков.

– Ты считаешь, что Фауст заслуживал Рая или Ада? – спросила Арлин, сладким голосом, шепчущим в губы.

– Каждый имеет право на прощение.

– Даже Потрошитель?

Леон вздрогнул от поставленного вопроса и горячего дыхания над ухом. Он грубо оттолкнул от себя Арлин. Возлюбленная едва удержала равновесие. От его презренного взгляда внутри всё похолодело. Его бурная реакция была красноречивее любых громких слов, вопрос не нуждался в ответе.

– Прости. Я не хотела поднимать болезненную для тебя тему. Но мне так одиноко. Я совсем одна. Ты ничего не рассказываешь о своей жизни. Я практически ничего о тебе не знаю. Где ты и какие страсти бушуют в твоём сердце. Мне так одиноко…

Обуреваемая горькими чувствами, Арлин упала на диван и отвернулась, уткнувшись в мягкую обивку спинки. Леон слышал её тяжёлое порывистое дыхание на фоне полифонического тиканья невидимых часов. Его передёрнуло. Он пытался сосредоточиться на её дыхание. Всё равно что настроиться на нужную волну.

Леон присел рядом, устало согнулся пополам и схватился за голову. На лицо его спадали успевшие подсохнуть вьющиеся пряди.

Они просидели в мягком, стелющемся, как туман, молчании. Пока Леон не заговорил, немного дрожащим, взволнованным голосом.

– Мне нечего о себе рассказывать. Вся моя жизнь фальшивка. Даже имя мне не имя, а видимость прошлого.

Арлин медленно отвела руки от лица, обернулась к Леону. Она посмотрела на него долгим пронзительным взглядом, придав лицу непроницаемое выражение. И попыталась мягко коснуться его плеча, но замерла от открывшегося ей откровения.

– Я не знал ни отца, ни матери, как и не знал их имён. Не было у меня ни имени, ни фамилии. Я был никем, пришёл из ниоткуда, и звать меня было никак. Добрая женщина из приюта дала мне имя «Леон». Она говорила, что я похож на маленького львёнка, который вырастит однажды в благородного, гордого льва.

– «Пускай твоё имя придаст тебе львиной храбрости в этой непростой, но яркой жизни», – говорила она.

А потом… потом пришла она – бабушка. Другая добрая женщина, взявшая надо мной опеку. Если одна дала мне имя, то другая – фамилию. Она была одинокой, пожилой женщиной, взявшей меня из детдома в возрасте восьми лет. Я привык называть её «бабушка», потому что она была стара. Насколько я знаю, не было у неё ни внуков, ни детей, ни других близких. В этом мы оказались с ней похожи. Я смотрел на её увядающее лицо, на немощное тело, сражённое старостью и болезнями, на эти дряхлые слабые руки, на обречённый взгляд смирения, и не видел ничего кроме приближающегося конца. Я не поладил со старостью, ведь она посмела забрать её у меня.

В тот день я вернулся из академии. Обычно она всегда встречала меня на пороге, спрашивала, как прошёл мой день. Но дверь мне никто не открыл. Меня даже не посетила сама мысль, что могло что-то случиться. Я открыл своим ключом. Не нашёл готового горячего обеда на столе. Не было её ни в библиотеке, где она любила читать, укутавшись в плед, ни в гостиной, где растворялась в мире кинематографа перед старым телевизором. Она лежала в своей комнате – той, что закрыта на ключ. Такая умиротворённая и спокойная. Как спящий человек. Но грудь её не вздымалась. Как не двигались глазные яблоки под веками.

Я пытался разбудить её, умолял проснуться. Клял всех возможных богов, чтобы она открыла глаза. Пытался поднять её за руку, сделать массаж сердце. Но она не просыпалась. Весь в слезах, обессиленный, я пролежал у её тела полдня. Обнимал её крепко, пристроив голову на плечо, надеясь почувствовать, как её грудь наполнится глубоким вдохом, а сердце забьётся. Как её остывшее тело вновь согреет меня.

Моё тело будто парализовало. Я не хотел вызывать скорую, хотел оставить её в этой комнате, навсегда, пускай даже мёртвую. Лишь бы она осталась рядом со мной. Я был напуганным ребёнком, выброшенным вновь в бездонную яму одиночества и неприкаянности.