Чтение онлайн

– -Завтра в десять утра объявляю совещание. А то некоторые хитромудрые, я гляжу, разучились писать увольнительные!.. Повестка дня: об укреплении общей дисциплины и ответственности за пожарную лестницу номер восемь, ведущую… хм… куда ведущую? Ага. В зал "Б" ведущую!

Но Сева, увы, этого уже не слышал.

Меньше чем через час в зале "Б" произошли разительные перемены. Жужжащее и стучащее племя монтажников исчезло, а светильники, которые они развешивали на блестящих фермах, били ярким светом, куда им положено: в коробки стендов и в большие красивые вывески над ними, соблазняющие загадочными названиями: "Лавка чудес", "Изящный подарок", "Царский клад"… И, разумеется, были "Дары предков" и "Тьма веков". Последняя вывеска скромно смотрела из дальнего угла, где располагались задворки "Антик-шоу": здесь болталась на стене какая-то невыразительная занавеска, а дальше заманчиво вылезал бок буфетной стойки, к которой официанты подносили на тарелках пирамиды бутербродов и эклеров.

У всех входов и выходов, ведущих в зал "Б" и из него, к этому времени появились фигуры, одетые во что-то вроде черных спецовок и стриженные под воспитанников детского дома – орлы Сковородного из фирмы «Русские церберы». Напряженные, как члены, они следили за перемещением людей без вещей и людей с вещами. И с какими вещами!

…Люстра периода Директории, Франция, конец XVIII века, 25 тысяч долларов; часы каминные скульптора Томира золоченой бронзы, 35 тысяч долларов; ваза стеклянная, роспись золотом, XIX век, 45 тысяч долларов…

В проходах росли горы пустых коробок и мятой бумаги, обрывки веревок цеплялись за ноги. Среди всего этого великолепного безобразия там и тут мелькал Сева Чикильдеев, недаром заработавший у экспошармовцев ласковое прозвище "бешеный таракан".

Разумеется, появление владельца и директора "Тьмы веков" осталось в памяти отдельным эпизодом. Петр Кирсанович Шалтай объявился перед самым открытием "Антик-шоу", когда, благодаря стараниям тети Маши, проходы между стендами уже сияли чистотой, а по бокам всюду было тесно от обилия картин, мебели, ковров, витрин с фарфором и серебром. На сей раз Шалтай был, слава богу, не в лыжной куртке, а во вполне приличном костюме. В руках он нес средних размеров чемодан, с какими в свое время гвардейские офицеры возвращались после службы в окрестностях Вены или дружественной Праги. Непонятная сила подтащила Севу к обладателю десяти метров выставочной площади, хотя обычно таким скромным участникам доставалась соответствующая доля его администраторского рвения.

– - Добро пожаловать, Петр Кирсанович! Как вам наша выставка?

– -Ничего особенного. Они ещё белье с чердаков воровали, когда я уже антиквариатом занимался.

– - А где же ваша экспозиция? Может быть нужны рабочие? Повесчики?

– -Всё здесь,-лаконично ответил Шалтай.

На чемодан он даже не взглянул, но и без того было понятно, что он имел в виду именно содержание этого чудовища из фанеры, оклеенного синей тканью. Влекомый всё той же необъяснимой силой, Сева проводил Шалтая до его угла и ответил на несколько стандартных вопросов (это что? это зачем? почему эта лампочка светит вот сюда?). Он уже полагал, что его долг в отношении "Тьмы веков" исполнен, но антиквар вдруг схватил его за локоть и спросил, указывая чемоданом на рыжую занавеску:

– -А там что?

Сева отодвинул материю – за ней обнаружилась дверь из толстого стекла, полустертые буквы на которой силились сообщить:

Антиквар подергал за скобу, и с другой стороны ему радостно отозвался железный звон цепи.

– -Вот видите,-сказал Сева.-В нашей стране не бывает ничего более капитально запертого, чем дверь аварийного выхода.

Чикильдеев говорил со знанием дела, он немало повидал запущенных закоулков в Доме Искусства. Была ли его вина в том, что он не позволил себе такую роскошь, как досидеть до конца разборки у Спичкиса? Поэтому никакого значения не имеет, что Сева не обратил ни малейшего внимания на невразумительную казенную трафаретку, нанесенную прямо на стену возле несуразной двери: "Лестница № 8".

В этот момент где-то в глубине почти неразличимо звякнуло, словно ложечкой об стакан. Это каминные часы "Пробуждение фавна" (бронза, огневое золочение, Франция, XVIII век, 20 тысяч долларов) деликатно напомнили о скоротечности и невозвратности времени. Тут же ударило гулким викторианским боем совсем рядом, так что в животе словно затрепетала пружина. И почти сразу же весь зал "Б" наполнился звоном, скрипом и стоном. Ревматические механизмы старинных часов торопились отбить положенные четыре удара.

Сева засуетился, словно Золушка в полночь.

– -Петр Кирсанович, желаю всего… к сожалению, время… дела… Если будут вопросы, обращайтесь!

Последние слова донеслись до Шалтая от уже невидимого Чикильдеева, вбежавшего в проход между белыми стенами лучезарного города "Антик-шоу".

Наступал серьезный этап функционирования выставки, который можно условно назвать "чистилищем". Говоря яснее, среди многочисленной пестрой публики, готовящейся наводнить зал, надо было опознать и незаметно и мягко отправить обратно за дверь выставочных бомжей – особое племя, кочующее по открытиям, презентациям и премьерам. О! Это романтики захребетной профессии, предпочитающие стабильному доходу уличного попрошайки рискованный блеск вечного праздника. Они просачиваются сквозь все кордоны и заслоны, а некоторые способны своей внешностью и апломбом ввести в заблуждение даже самого опытного администратора. Непростая, скажу я вам, наука, тут нужно быть профессором гипнологии и психомании или как их там. Да и удивительно ли, если маргинальные слои в наше время так и кишат учеными, преподавателями, инженерами и даже отставными дипломатами. Возможно Сева Чикильдеев относился бы к выставочным бомжам достаточно снисходительно, если бы не их вороватость и не индюшиные повадки.

Утвердившись за стойкой "Информация", он велел «Церберам»:

– -Запускаем!

Цепочка людей сразу протянулась из освобожденной двери к Чикильдееву. Каждый называл представляемый орган и получал специальную карточку с прищепкой и надписью "Пресса". Одна седеющая приплюснутая голова над бордовым пиджаком внушила Севе сомнение. И не потому, что пиджак был несколько потерт. Иной журналист похож на бомжа больше, чем бомж на журналиста. Человек в пиджаке выглядел вполне достоверно, но слишком развязным был его голос. Голос в первую очередь и выдает выставочного бомжа, очень уж от него разит любительским спектаклем.

– -Могу я попросить у вас визитку?

– -Сделайте одолжение!-грамотно, со сдержанным сарказмом отозвался пиджак.

газета "Спортивная мысль"

Николай Харч-Харчевский

– -Здесь не спартакиада,-с облегчением сказал Чикильдеев.

– -Замечательно!-отреагировал пиджак.-С каких пор у вас оскорбляют представителей прессы?

Сева быстрым оценивающим взглядом обежал всё, что возвышалось перед ним над стойкой. Не очень-то хорошо он был знаком с повадками спортивных журналистов. Это словечко: "спортивная" и обмануло его.

– -Прошу, проходите,-принял он политическое решение.

– -Мерси,-с достоинством отозвался пиджак, показав, что зла не держит.

Следом за журналистами начали впускать по пригласительным билетам гостей – всё под тем же пронзительным взглядом Чикильдеева.

Потом где-то в центре зала усиленный во много раз динамиками ноготь поскреб микрофон, и возбужденный женский голос сказал:

– -Дорогие друзья! Приглашаем вас на официальную церемонию открытия выставки "Антик-шоу"!

Завещав "Церберам" смотреть в оба, Чикильдеев вместе с последними вошедшими устремился туда, где толпа притиснула к стене микрофон и группку людей возле него, среди которых Сева издалека сразу распознал Илью Ильича в модном галстуке Pal Zeleri в мелкую семечку и главного искусствоведа Дома Искусств Ореста Львовича Карталымова, человека с удивительным лицом, таким узким, что оно всегда казалось повернутым в профиль. Орест Львович покашливал и сглатывал, разминая кадык и готовясь привычно выразить заказную любовь к произведениям искусства. Слева и справа чинно стояли еще несколько фигур в ладно сидящих костюмах. Сева вдруг поймал себя на мысли, что они напоминают ему работников бюро ритуальных услуг.

Карталымов, как опытный оратор, выдержал паузу, позволяя гомону толпы несколько выдохнуться, затем провозгласил:

– -Уважаемые господа!

Секунду подумав, на всякий случай добавил:

– -Дамы и товарищи!

Господа, дамы и товарищи притихли.

– -Есть такая картина Репина "Не ждали",-торжественно начал Карталымов.-Так вот, сегодняшнего момента мы все очень ждали!

Восторженные аплодисменты были наградой Оресту Львовичу за это замечательное вступление, которым он открывал каждую вторую выставку.