Чтение онлайн

— Да, приготовила!.. Но сначала ты меня поцелуешь, — прошептала с нескрываемым желанием двоюродная сестра. — Ну!

Она закрыла глаза, подставила губы. Витась обнял Феклу, впился в ее губы жадным поцелуем.

Резкий разговор с дочерью оставил в душе Станислава Владимировича щемящую боль. Несколько дней находился в состоянии меланхолического равнодушия ко всему на свете, избегал Галинку, Олену.

Сегодня лекций нет. Можно и погулять в парке, попытаться развеять дурное настроение. Ведь с таким настроением он не может работать над статьей для сборника.

Дорожки парка устланы багряными листьями. Они шуршат под ногами, напоминают о приближении зимы. Станислав Владимирович поднял глаза на одетые в осеннее убранство деревья. Сколько себя помнит, ходил по этим аллеям, любовался могучими дубами, липами. Прогуливался здесь вместе с матерью, отцом. Как недавно и давно это было! Да, да, сколько лет минуло с тех пор! Может, пятьдесят, может, больше.

Мимо него прошли юноши в рабочих спецовках. Они громко и серьезно что-то обсуждали. До слуха Станислава Владимировича донеслось несколько обрывков фраз:

— Что он инженер, это правда. А что ошибается, тоже правда. Вот я изготовлю резец, тогда мы по-другому поспорим.

— Верно!.. Ты слыхал же, как Виталий Семинский [7] возражал на совещании профессору? Тот ему твердит о косинусе, а Семинский...

Рабочие отдалились, и Станислав Владимирович не расслышал, в чем именно Семинский возражал профессору. Да и кто такой этот Семинский?.. Однако как уверенно говорили эти мальчишки об ошибке инженера, о новом резце!

Удивился, что вдруг вспомнились строчки стихотворения, которое когда-то заучивала дочь. Может, он и в самом деле ошибается? Смотрит на мир глазами дальтоника, не видит богатств его красок? Разве юноши, прошедшие только что мимо него, не дети крестьян-гуцулов? По выговору слышно, что они с гор. А рассуждают о каком-то изобретении, новом резце, косинусе...

Еще раз взглянул в ту сторону, где темнели фигуры рабочих, и неожиданно рассердился: «А какое мне дело до них и до их резцов?!»

Шел не торопясь, смотрел на носки туфель и думал: «Все это меня не касается. Да, не касается!»

Иногда ему становилось страшно от подобных повторений, назойливых фраз. Хорошо знал, что в его возрасте человек должен оберегать свою психику с такой же заботой, как матери оберегают маленьких детей от опасных инфекционных заболеваний, сильных возбуждений. Однако в ушах не переставало звучать:

Да что же это такое? Неужели он не может думать о чем-нибудь более важном, чем это бездарное стихотворение? Почему оно звенит в ушах, будто сатанинское наваждение?

Остановился, вздохнул.

На одной из боковых аллей парка на белой скамейке сидели юноша и девушка, веселясь, ударяли ладонями о ладони. Лицо парня показалось знакомым. Кажется, это студент факультета славянской филологии. Нужно сделать вид, что он их не замечает. Пускай себе резвятся, возможно, для них это похлопывание в ладоши сейчас важнее любых проблем.

Готов был молча пройти мимо скамьи, как вдруг юноша встал, вежливо поклонился.

— Добрый день! — ответил профессор на приветствие молодого человека, пытаясь вспомнить его фамилию.

«Кажется, Голод... Да, да, это его стихи были напечатаны в университетской многотиражке... Только почему он не на лекциях?»

Витась Голод сидел с Феклой. Он уже несколько дней пребывал в безумном чаду нежданно нагрянувшей любви.

— Кто этот старик? — приглушенно спросила Фекла, когда Станислав Владимирович немного отдалился.

— Профессор Жупанский. Галинки Жупанской отец. Помнишь, она выступала в вашем клубе на концерте?

— Такая развалина? — громко удивилась Фекла.

— Тсс!

Станислав Владимирович вздрогнул от оскорбительного слова. «Развалина!..» Неужели он выглядит так уж безнадежно?

Напротив университета — большой цветник. Станислав Владимирович никогда не был равнодушен к цветам. Не мог пройти мимо цветника и теперь. Может, хоть цветы успокоят, и он забудет обиду, нанесенную грубой деревенской девкой.

Осень еще не наложила своего отпечатка на красоту клумб. Постоял возле астр, подошел к портрету Ивана Франко из живых цветов и трав. Несколько минут восторженно смотрел на произведение садовника. Сколько ни смотришь на портрет, а насмотреться не можешь. Поразительное сходство. Прекрасно передана гордая осанка, задумчивые глаза.

Жупанский вздохнул, вспомнив свою встречу с великим писателем-просветителем. Он попросил Франко высказать мнение о своей первой статье, помещенной в научном вестнике общества имени Шевченко. Иван Яковлевич прочел и молча возвратил статью.

— Как вы ее оцениваете? — Ему очень хотелось услышать слово похвалы.

Франко окинул его усталым взглядом поблекших голубых глаз, снова промолчал.

— Вам не нравится? — настойчиво допытывался он.

— Статья написана осведомленным человеком, — последовал сдержанный ответ. — В ней есть все необходимое для научной работы. Нет только глубокого чувства к мужику. — Подумал немного и добавил: — Чтобы писать о народе, его чаяниях, необходимо прежде всего любить народ, любить всеми силами души...

Это была первая и последняя беседа с Каменяром [8] . Не очень приятная беседа.

Жупанский почувствовал недовольство собой. Стало стыдно, что не смог тогда оценить совет великого просветителя. Отошел от портрета Ивана Франко, поник головой, шел не торопясь и думал: «Чтобы писать об истории народа, надо любить народ...» А разве я не люблю? Разве я не живу для народа, для его прогресса? А мой труд?»

Стало больно, тягостно. Упасть бы вот здесь на траву, заплакать навзрыд. Или, может, лучше пойти на кладбище, посидеть возле фамильного склепа? Но сначала он должен поговорить с проректором...