Чтение онлайн

— Иди спать, иди. Сегодня ты совсем не в себе, бедный мой мальчик.

На следующий день, в четверг, Гюстав проснулся вполне бодрым, и весь день на душе у него было легко. Он увлеченно играл с другими ребятами с улицы Николе. Дома, по наблюдению родителей, он был веселым и беззаботным, как никогда. За обедом и за ужином никак не мог наесться и несколько раз попросил еще хлеба. Причем сначала покраснел от смущения за свою нескромную настырность, а потом тянулся за куском, как ни в чем не бывало, и сам не понимал, что нарушает некий запрет.

Мажорель не написал домашнее сочинение и в оправдание наговорил учителю какую-то дикую чушь. А на уроке истории рассмешил весь класс. Он думал или делал вид, что думает, будто Этьен Марсель [4] — это такая станция метро. Чаша переполнилась, когда около полудня он воткнул перьевую ручку в ягодицу соседа справа. Тот завопил и, вскочив со скамьи, сказал учителю, что Мажорель мало того что причинил боль, еще и посадил чернильное пятно на штаны. Проступок был серьезным и сулил большие неприятности, поэтому учитель решил подстраховаться и передал дело на суд директора.

В полдень, когда все, весело болтая, высыпали из школы и побежали на обед, Гюстав остался ждать Мажореля, который вместе с пострадавшим был в это время у директора. Гюстав понимал, что придет домой позже обычного и его спросят, что случилось, но не мог отказать себе в удовольствии пойти с другом. Ведь между ним и Мажорелем теперь дружба навеки, и он помнил об этом.

Пострадавший вышел первым и очутился нос к носу с Гюставом. Когда появился Мажорель, то застал их ругающимися и уже готовыми подраться. Гюстав встретил жалобщика как подобает. Ни с того ни с сего обозвал его ябедой и свиньей. Тот уже собирался врезать ему ногой, но появление Мажореля нарушило равенство сил.

— Ну как? — спросил Гюстав.

— Гад, — ответил Мажорель, имея в виду директора, — ну и разорался же он на меня! Пообещал вызвать родителей. — И, чуя беду, добавил: — Отец будет меня жуть как ругать.

— Отец? А я думал, он в плену.

— В плену? Как же! Это ему не грозит, — с ухмылкой заметил Мажорель.

У Гюстава в первый момент перехватило дыхание. Потом срывающимся голосом он сказал:

— Но позавчера ты говорил, что он в плену.

— Я? Я такое говорил? — удивился Мажорель.

Он даже не помнил. У Гюстава сжалось сердце. Он горько усмехнулся, вспомнив их договор о дружбе «навеки».

— В плену! — мечтательно сказал Мажорель — Если бы!.. Оплеухи и пинки под зад я получу не в письме из Германии, уж будь уверен.

Они спустились по улице Мон-Сени, не сказав больше друг другу ни слова, и на перекрестке, рассеянно попрощавшись, пошли в разные стороны. Дружба кончилась. Сказать по правде, ее никогда и не было. Гюстав шел и думал о своих родителях, о Мажореле и чувствовал себя последним дураком.

Жил да был когда-то на Монмартре, на четвертом этаже дома номер 75-бис по улице Оршан, милейший господин по имени Дютийоль, который обладал даром свободно проходить сквозь стены. Он носил пенсне, черную бородку и числился чиновником третьего класса в Министерстве регистрации. Зимой он ездил на работу в автобусе, а в теплую погоду надевал шляпу-котелок и ходил пешком.

О своей необыкновенной способности Дютийоль внезапно узнал на сорок третьем году жизни. Однажды вечером в его скромной квартирке ненадолго погас свет. Дютийоль в это время находился в коридоре. Он стал шарить руками в темноте, а когда электричество снова включилось, обнаружил, что стоит на лестничной площадке. Дверь между тем была закрыта изнутри, и это настолько его озадачило, что, вопреки доводам разума, он решил вернуться в дом так же, как и вышел, то есть сквозь стену. Странное свойство плохо вязалось с образом жизни Дютийоля, поэтому, слегка расстроенный, он прямо на следующий день — благо была суббота и он освобождался раньше — отправился к врачу и рассказал, что его беспокоит. Врач убедился, что он говорит чистую правду, осмотрел его и установил, что причина недуга в винтовидном затвердении странгулярной перегородки щитовидной железы. Он прописал пациенту усиленную физическую нагрузку и лекарство: смесь измельченной тетравалентной пиретры, вытяжки из гормона кентавра и рисовой муки, по одной таблетке два раза в год.

Дютийоль выпил первую таблетку, а остальные положил в стол да и забыл про них. Что же до усиленной нагрузки, то его служебные обязанности были строго расписаны и не предполагали перенапряжения, а часы досуга посвящены чтению газет и коллекционированию марок, занятиям, тоже не требующим особого расхода энергии. Так что по прошествии года его способность проходить сквозь стены ничуть не уменьшилась, но он ею никогда не пользовался — разве что иной раз по оплошности, поскольку не жаждал приключений и не отличался богатым воображением. Домой он неукоснительно входил через дверь, открыв ее сначала, как полагается, ключом. И верно, дожил бы до мирной старости, не изменив своим привычкам, если б не чрезвычайное происшествие, перевернувшее всю его жизнь. Случилось так, что месье Мурона, заместителя заведующего канцелярией, в которой служил Дютийоль, перевели на другую должность, а на его место назначили некоего месье Лекюйе, обладателя густых усов и ценителя лапидарного слога. Новый начальник с первого дня невзлюбил Дютийоля с его черной бородкой и пенсне на цепочке и не скрывал, что относится к нему брезгливо, как к никчемной старой рухляди. Но хуже всего было то, что Лекюйе затеял в своем ведомстве грандиозные реформы, нарушившие душевный покой его подчиненного. Двадцать лет Дютийоль неизменно начинал деловые бумаги следующей фразой: «Памятуя о Вашем письме от такого-то числа текущего месяца и в соответствии с предыдущими договоренностями, имею честь довести до Вашего сведения…» Лекюйе же потребовал заменить ее другой, на американский лад: «В ответ на Ваше письмо от такого-то сообщаю…» Дютийоль, не в силах привыкнуть к таким эпистолярным новшествам, машинально писал по-заведенному, и это невольное упорство лишь усиливало неприязнь, которую питал к нему начальник. Атмосфера в конторе стала гнетущей. Утром Дютийоль отправлялся на службу с тяжелым сердцем, а вечером частенько ворочался в постели и, прежде чем заснуть, целых четверть часа предавался размышлениям.

Месье Лекюйе бесила неискоренимая отсталость Дютийоля, мешавшая успеху великих реформ, и он сослал упрямца в тесную полутемную каморку, примыкавшую к его собственному кабинету. Туда вела узкая низкая дверца из коридора, на которой к тому же крупными буквами было написано «Кладовая». Дютийоль безропотно принял это вопиющее оскорбление, однако, читая дома колонку происшествий, не раз ловил себя на кровожадном желании увидеть на месте жертвы несчастного случая месье Лекюйе.

Как-то начальник ворвался в каморку, потрясая исписанным листком бумаги, и, заикаясь от ярости, крикнул:

— Перепишите, немедленно перепишите мне эту белиберду, она позорит всю канцелярию!

Дютийоль хотел что-то возразить, но месье Лекюйе громогласно обозвал его заскорузлым старым ослом, смял злосчастный листок, швырнул ему в лицо и выскочил вон. Дютийоль был человеком скромным, но гордым. Оставшись один, он сначала задрожал, как в лихорадке, а потом его осенило. Он встал со стула, подошел к стене, отделявшей его закуток от кабинета начальника, и вошел в нее с большой осторожностью, так, чтобы на другую сторону просунулась только голова. Лекюйе сидел за рабочим столом и, еще не успев остыть, нервным движением вычеркивал лишнюю запятую в бумаге, составленной кем-то из подчиненных, как вдруг услышал легкое покашливание. Он поднял глаза и с неописуемым ужасом увидел голову Дютийоля, торчащую на стене, как охотничий трофей. Голова была не просто живая — она смотрела прямо на него ненавидящим взором сквозь пенсне на цепочке, — но еще и говорящая.

— Сударь, — сказала она, — вы хам, сопляк и невежа.

Ошеломленный Лекюйе долго не мог отвести глаз от кошмарного видения. Но потом все же вскочил, вылетел в коридор и распахнул дверь в кладовку. Дютийоль спокойно сидел на своем месте и прилежно царапал пером по бумаге. Начальник пристально посмотрел на него, пробормотал что-то невнятное и вернулся к себе. Но только сел в кресло, как на стене снова появилась голова и отчеканила:

— Сударь, вы хам, сопляк и невежа.

До конца дня страшная голова на стене появлялась еще двадцать три раза, то же самое с такой же частотой происходило и в следующие дни. Дютийоль довел свое искусство до виртуозности и, уже не ограничиваясь обычной руганью, перешел к угрозам. Например, изрекал замогильным голосом, перемежая слова зловещим хохотом: