Чтение онлайн

Испуганная швея бросилась в темный закуток, прикрыв за собой застекленную дверь.

— Ну что? — грубо и надменно спросил месье Живоглот; пристав сразу узнал его голос. — Ну что? — повторил он. — Сегодня мы разочтемся, надеюсь?

Маликорн не расслышал, что пролепетала в ответ швея, но смысл был и без того ясен. Живоглот взвыл так, что весь дом затрясся, а малыш съежился от страха.

— Нет! С меня хватит! Рассказывайте кому другому эту чушь! Мне нужны деньги! Платите за квартиру, немедленно! Где ваша выручка? Куда вы ее спрятали? Несите сюда!

Прежде Маликорн, мастер своего дела, мог как никто другой оценить искусство месье Живоглота, который виртуозно вытрясал из бедняков последнее. Но теперь, обнимая дрожащего ребенка, он и сам испытывал ужас.

— Давайте все, что есть, и побыстрей! — вопил домовладелец. — Не то я позову того, кто вам весь дом перевернет!

Тут Маликорн осторожно пересадил мальчика на другой стул, встал и направился к Живоглоту, сам еще не зная, что скажет и что сделает.

— Глядите-ка! — обрадовался тот. — Помянешь черта, он сразу и явится!

— А ну пошел отсюда! — гаркнул пристав.

Думая, что ослышался, Живоглот тупо уставился на него.

— Пошел отсюда! — крикнул пристав снова.

— Полноте, вы с ума сошли! Я же хозяин дома!

Судебный пристав и вправду походил на сумасшедшего: он бросился на домовладельца, спустил его с лестницы и заорал во все горло:

— Верно, ты хозяин, грязная скотина! Долой хозяев! Долой хозяев!

Месье Живоглот поднялся и, коль скоро его жизни угрожала опасность, из чистой самообороны выхватил револьвер, прицелился и одним выстрелом уложил взбесившегося пристава на плесневелый пол рядом с тазом и тряпкой.

Господь как раз проходил по залу суда, когда Маликорн предстал перед апостолом Петром.

— Ба! Наш судебный пристав вернулся! Ну как у него дела?

— Право слово, — ответил апостол, — на этот раз мы с ним долго возиться не станем.

— Я хотел спросить, как там его добрые дела.

— О них и говорить не стоит. Он совершил всего одно доброе дело.

И тут внезапно апостол Петр ласково улыбнулся Маликорну. Пристав хотел возразить, что у него набралось шесть тетрадей добрых дел, перечислить их все по порядку, но апостол не дал ему и слова вымолвить.

— Да-да, всего одно доброе дело, зато какое! Представляете, судебный пристав крикнул: «Долой хозяев!»

— Прекрасно, — прошептал Господь, — просто замечательно.

— Он выкрикнул это дважды и погиб, защищая малых сих от жестокого угнетателя.

Господь Бог в радости и умилении повелел ангелам своим играть на лютнях, виолах, гобоях и флажолетах гимн в честь Маликорна. А потом распахнул перед ним обе створки райских врат как перед нищим, бродягой, сиротой или казненным. Ангельская музыка волной подхватила судебного пристава, у него над головой засиял нимб, и он вошел в жизнь вечную.

За последние пять лет Жосс бывал здесь не меньше трех раз и все же с трудом узнал дом сестры среди других аккуратных домиков тихого предместья провинциального городка. Он даже забыл, что его фасад между первым и вторым этажами украшает яркий карниз со светло-зелеными ромбами. Такси остановилось, Жосс вышел из машины, оглядел чистенький коттедж за витой оградой, откуда не доносилось ни звука, и впервые в жизни почувствовал нечто похожее на тоску одиночества. Шофер с мрачным видом принялся вытаскивать из багажника три металлических ящика с белой надписью прописными буквами: «Аджюдан [6] такой-то», — тут хранилось все имущество Жосса. Таксисту сразу не понравилось, что на выходе с вокзала к нему направился этот сухонький седой старичок в берете, какой носят баски, и с желтой ленточкой в петлице; он почуял в нем кадрового офицера и возненавидел всем своим антивоенным существом. Металлические ящики окончательно убедили его в собственной правоте.

Жосс попробовал открыть железную калитку, однако убедился, что она заперта. Он обернулся к шоферу, который как раз выставил на тротуар улицы Аристид-Бриан третий ящик, и сказал ему резким повелительным тоном, сердито сдвинув брови, будто именно он виноват в постигшем Жосса разочаровании:

— Никого нет дома? Что это значит?

— Не мое дело, — высокомерно оборвал его тот.

— Сколько я вам должен?

На счетчике набежало семь франков, еще три водитель потребовал за помощь с багажом. Жосс заплатил без возражений и прибавил десять су на чай. Шофер пронзил его гневным взглядом, презрительно поджал губы, сунул деньги в карман без слова благодарности, плюнул в сторону ограды, сел в машину и уехал. Жосс взглянул на циферблат наручных часов. Почти пять вечера. Низкие свинцовые облака, холодный пронизывающий ветер — все предвещало приближение зимы. Безлюдная улочка предместья ближе к городу была по обе стороны застроена внушительными доходными домами, за ними следовали небольшие изящные, но довольно однообразные особнячки, а ниже, у железнодорожного переезда, лепились наспех сколоченные временные жилища бедных семей. Жосс стоял как вкопанный возле трех ящиков и слышал только завывание ветра в кронах деревьев; изредка ветер смолкал, и тогда доносился отдаленный пронзительный скрежет с лесопильни, что находилась за перекрестком, рядом с железной дорогой. Военная служба куда только не бросала Жосса: он исколесил всю Францию, Германию, побывал в Северной Африке, на Ближнем Востоке и ни разу не был поражен или растроган каким-либо пейзажем, а тут вдруг проникся печальным видом улицы, затосковал, пожалев, что согласился доживать свой век в унылой провинции, и даже ощутил разлитую в воздухе угрозу. Его чувства внезапно обострились, и он встревожился, усмотрев в этом пагубное влияние гражданской жизни, которая разлагает даже самых крепких, сильных, закаленных людей — настоящих мужчин, — какими он считал лишь профессиональных военных. Жосс вновь обернулся к калитке, заметил на одном из каменных столбов кнопку звонка и на всякий случай позвонил. В ответ сейчас же хлопнула дверь позади дома, послышался стук каблуков по бетонной дорожке, идущей вдоль фундамента. И перед ним появилась Валери, его родная сестра, в неизменном черном платье, долговязая, сухопарая, седая, гладко причесанная на прямой пробор, что едва ли могло смягчить резкие черты сурового лица. Она отчетливо произнесла холодным звучным голосом:

— С чего это ты нагрянул раньше времени? Ты должен был приехать завтра вечером.

— Я уже с четверть часа торчу у калитки. Что на тебя нашло, зачем на ключ запираться?

— На то есть свои причины. Неужели ты не мог предупредить, что приедешь раньше? Хотя бы из простейшей вежливости.

— Если не хочешь, чтобы я заночевал тут, отвори мне, будь добра. Мои вещи пылятся на мостовой.

Валери открыла калитку и окинула придирчивым взглядом три ящика.

— Тут все твои вещи?

Жосс поставил металлические ящики на крыльцо перед парадной дверью, а его сестра вошла в дом с черного хода и отперла ему. Смеркалось, в передней было темновато. Жосс не нашел выключателя и попросил Валери зажечь свет, но та возразила, что еще слишком рано и все отлично видно и так. Аджюдан вовсе не был расточительным, даже наоборот, но за тридцать шесть лет военной службы, само собой, не мог постичь всех тонкостей домашней экономии.

— Не хватало мне еще раскроить себе рожу на лестнице с этими ящиками! Включай немедленно, черт подери!

— Ладно-ладно, как скажешь. — Валери неохотно исполнила его просьбу. — Но, по-моему, ни к чему собирать у нас под окнами соседей богопротивными ругательствами. Ты больше не в казарме, так что изволь вести себя прилично.

У себя в спальне Жосс не торопясь распаковал вещи. Из первого ящика достал белье и штатский костюм, из второго — три военных мундира, их он благоговейно разложил на постели и принялся бережно и нежно разглаживать, словно бы лаская. Валери тоже приняла участие в обустройстве Жосса на новом месте, однако сам брат занимал ее куда больше его диковинных вещей. Прислонившись к двери между кроватью и шкафом с зеркальными дверцами, куда он аккуратно складывал одежду, она следила за ним, снующим туда-сюда, неотступным взглядом. В третьем ящике прибыли всевозможные сувениры, по большей части купленные на базарах в Северной Африке и Сирии: причудливые чернильницы, пепельницы, дешевые сафьяновые футляры, шкатулки, медные кувшины, туфли, расшитые серебром, кинжалы, пистолеты, пестрые картинки. Жосс заставил сестру принести ему с первого этажа молоток и гвозди, затем повесил на стену собственный портрет в парадной форме со знаками отличия аджюдана, цветную фотографию маршала Фоша и множество групповых снимков унтер-офицеров, среди которых был и он сам. В довершение всего снял распятие с посеревшим от времени гипсовым Христом и водрузил на его место над изголовьем свою медаль за храбрость и два военных креста: один за Первую мировую, второй — за боевые действия в Алжире, — все награды висели на черном бархате в рамочке под стеклом.

— Здесь нет ни одной моей фотографии, — обиженно заметила Валери.

— На что они мне? Я все равно буду видеть тебя каждый Божий день. Да к тому же я их все растерял.

— Будь добр, разыщи. Я послала тебе три фотографии. Первую в четырнадцатом году, вторую — в двадцать седьмом, третью — совсем недавно. Не желаю, чтобы мной любовались в казармах грубые солдафоны.

Жосс глянул на сестру вскользь, быстро отвел глаза и скептически хмыкнул. Валери покраснела до корней волос. Вот так всю ее стародевическую жизнь от нее отводили глаза мужчины, неизменно отвечая отказом и убивая постоянно возрождавшиеся надежды. Пока брат расставлял на полках игрушки и безделушки, она украдкой рассматривала свое костистое лицо в зеркальной дверце. Годы и седина отчасти сгладили вопиющее воинствующее уродство, оно стало почти незаметным, хотя резкие черты так и не утратили отталкивающей мужеподобности.