Чтение онлайн

Живя на хуторе, Сафват особенно страдает от одиночества. У него нет друга. Не с кем поделиться, некому излить душу. Он вспоминает александрийского приятеля Мидхата, с которым часто бродил ночью по улицам, — курили, разговаривали. На хуторе у него нет привязанностей. Он недолюбливает Абуль Фатуха, побаивается Абд ас-Саттара — личность его связывается в представлении Сафвата с ночью и мраком, — испытывает в глубине души уважение к Занати. Вот и все.

Сам не может разобраться в своих чувствах к Сабрин. Встречи с нею каждое утро вызывают в памяти драму с Ильхам. Он ощущает вокруг себя пустоту. Однажды утром Сабрин, как всегда, вошла в его комнату.

— Доброе утро, си Сафват.

Она показалась ему очень красивой. Жених Сабрин Абуль Гит — родственник Сафвата, он тоже аль-Миниси. Но Сафвату нет до него дела. Он занят лишь Сабрин. Берет ее за руку, в открытое окно доносятся привычные шумы хуторской жизни. Воркуют голуби. Отчетливо слышен голос весовщика, взвешивающего хлопок. Сабрин смотрит блестящими от волнения глазами. Красивая, манящая до сухости в горле.

— Сабрин, я люблю тебя.

Огонь, сжигающий ему внутренности, не зальют все реки мира.

— Я готов жениться на тебе, Сабрин.

Она осторожно высвобождается, отводит от себя его руки, выходит. Глаза ее полны слез — она поняла, что любит его. Но он, Сафват, сын хаджи Хабатуллы аль-Миниси, а она, Сабрин, дочь караульщика Абд ас-Саттара, сестра Занати, дочь Ситтухум. Она крестьянка с исцарапанными ногами, прислуга в доме хаджи.

— О господи, почему так получилось? А Абуль Гит? Чем он виноват?

Ее любовь к Сафвату — наваждение, от которого она не может избавиться. Он преследует ее, а она не знает, чего он от нее хочет. Не знает и того, чего хочет сама. Тоска сжимает ей сердце, слезы бегут по щекам. Каждое утро она видит его, слушает его ласковые речи. Он словно гипнотизирует ее своим голосом, уводит далеко-далеко в неземной, сказочный мир, сулит счастье. Ей и невдомек, что этот вкрадчивый голос, этот горячий шепот, от которого неистово колотится сердце, — ее судьба. Он будит желание, спавшее до сей поры в глубинах ее существа, толкает ее в объятия молодого господина, приехавшего из Александрии, отдает в его власть, бросает ему под ноги.

А Сафват? Ильхам была его надеждой, быть может, единственной, спастись от того, что неминуемо ожидало его в жизни. Что, если бы он решился? Предложил бы ей стать его женой? Поселился бы в Александрии? Ведь он не хочет быть новым хаджи аль-Миниси. Но он не решился.

В половине десятого вечера он был у дома Ильхам. Звонок. Ему открыли дверь.

— Могу я видеть Ильхам?

— Пожалуйста.

Она представила его мадам. Сели. Ильхам показалась ему особенно красивой в тот вечер. Он не отрывал от нее взгляда. Через некоторое время Ильхам вышла, оставив его наедине с мадам.

— Я очень рада, господин Миниси. Мой дом к вашим услугам. Ильхам к вашим услугам. Она говорила мне о вас. Вы из богатой семьи.

Он хотел сказать, что любит Ильхам, что посватается к ней в начале будущего года. Но мадам решительным тоном продолжала:

— Если вы хотите ее на всю ночь, это будет стоить три фунта. До полуночи — полтора. У нас порядочное заведение, господин Миниси. И не забывайте, что она девушка, ей еще нет двадцати. Пожалуйста, она ждет вас в соседней комнате.

Он рванулся из квартиры, прикрыв глаза рукой. Если вы хотите ее на всю ночь… Выбежал на улицу. О Александрия, лживый город! Не забывайте, что она девушка! Мир рухнул. Все умерло и похоронено. Ветер отчаяния надувает парус, уносящий дорогих и любимых в невозвратную даль. Белый парус сливается с голубизной моря, растворяется, исчезает, чтобы уже никогда не вернуться. Сафват бежит, задыхаясь. Скачками поднимается по лестнице, бросается на кровать. Что делать? Ильхам ждала его в соседней комнате. Мадам улыбалась. Никому до него нет дела.

Разве только Александрия и жизнь в ней, такая, какая она есть, была причиной всего случившегося с Сафватом аль-Миниси? Здесь сказалось и его происхождение, и воспитание. Его готовили стать преуспевающим в жизни. Обстановка, в которой он вырос, отношения с людьми, отсутствие привычки к общению, наконец, то, как воспринимал он все происходящее в стране, — вот причины. Но сам он их, конечно, не понимал. Чувство к Ильхам было первым настоящим чувством в его жизни. Но и оно не помогло ему разобраться в себе. Летом, в каникулы, встречаясь со своим приятелем Хамидом, сыном покойного хаджи Мансура Абуль Лейла, друга его отца, Сафват чувствовал, что Хамид лучше понимает самого себя. А он, Сафват, никак не мог разобраться в своей душе. Она ныла, словно застарелая болячка, которую неизвестно чем и как лечить.

В этот жаркий полдень 13 сентября 1966 года Сафват как будто предчувствовал, что должно произойти нечто необычное. Выглянув в окно, он увидел Сабрин, входящую в сарай. Выбежал во двор. Сабрин как раз выходила из сарая. Он подошел к ней, улыбнулся, тихо прошептал:

— Я жду тебя на сеновале.

Сабрин молча отвернулась, но он знал: она придет. Она действительно пришла. Так ей было суждено. Что поделать! Как и другие, она была не виновата в происшедшем. Остановилась у порога сеновала. В мозгу стучало: «О господи, спаси меня».

Обеденный отдых уже кончился. С полей доносилось пение сборщиков хлопка. Запевала не она, Сабрин, — какая-то другая девушка. В прошлом году, до того как ее взяли в дом хаджи, она тоже собирала хлопок. И всегда была запевалой. Сейчас ей все завидуют.

Сабрин страшно. Чувства ее напряжены. Огляделась подведенными сурьмой глазами по сторонам. Белое облако в небе как клочок пушистого, расчесанного хлопка. Девушки поют:

Руки Сафвата тянутся к ней из тьмы сеновала, обнимают, прижимают крепко.

Хриплым голосом Сабрин прошептала:

— Не надо, си Сафват.

Как закончат собирать хлопок, совсем скоро, через неделю, вернется Абуль Гит. Они сыграют свадьбу. Отец продаст урожай. Уже все готово. Осталась одна неделя.

— Не надо, си Сафват, не надо.

— Иди сюда, Сабрин.

— Осталась всего неделя, си Сафват.

Какие у него мягкие руки, белая нежная кожа.

— О горе, си Сафват. Даже Абуль Гит этого не делал.

Абуль Гит далеко, в Джанаклисе. Быть может, как раз в этот момент лежит под кустом винограда, отдыхает, думает о Сабрин, о свадьбе, о счастливых будущих днях.

— Ты, Сабрин, самая красивая на свете.

Она молча боролась. Порвала на нем рубашку, оборвала золотую цепочку на его шее. Испугалась, что испортила дорогую вещь. Вся сжалась от страха. Увидела блестящие в полутьме глаза Сафвата, сжалась еще больше. Занати сейчас в поле. Наверное, пьет чай в тени пальмы. А отец спит.

— О господи, ведь осталась всего неделя.

— Сабрин, я никого никогда не любил, кроме тебя.

И ей уже чудится, что она всю жизнь его любила.

А в это мгновение любит и хочет самозабвенно. И ненавидит так, что готова убить.

— Обожди неделю. Не позорь меня.

— Нет, нет, радость моя.

В голове Сабрин мелькают мысли о дозволенном и запретном, о позоре и тайне, о Занати, об отце с матерью, об Абуль Гите, об обновках к свадьбе, хранящихся в сундуке, в горнице: цветных платках, ночной рубахе, флакончике одеколона. Вспоминаются картины на стенах комнаты в маленьком доме Абуль Гита — они изображают Адхама, его возлюбленную-танцовщицу и дочь его дяди, на которой он должен был жениться. Видится ей новая медная посуда — таз, чайник, кастрюли, примус в коробке. Еще ни разу не постеленная циновка, сундук, обклеенный портретами красавиц.