Чтение онлайн

– Не забуду, – проворчал тот себе под нос. Володя был недоволен. Ему почему-то казалось, что с ним рассчитаются сразу же и дадут ну никак не меньше пятидесяти рублей. Ведь он так и не решился поинтересоваться у Фомы Фомича о сумме вознаграждения. И вот теперь только тем и занимался, что перебирал в голове цифры. На ум приходили даже такие суммы, которые можно было смело назвать дикими. Володя не считал себя сумасшедшим. Он понимал, что тысячу рублей ему никто не заплатит, но не мог изгнать из своего рассудка сонмище фантазий. Он уже знал, какой рукой возьмет деньги, в какой карман опустит, где, принеся домой, спрячет и как потом распорядится ими. Вначале он хотел всю сумму передать маменьке, сказав при этом какие-нибудь подобающие моменту слова. Но, подумав, решил, что это, пожалуй, будет слишком. Достаточно отдать маменьке и половину предполагаемой суммы, что тоже прилично. Вскорости и половина стала выглядеть чрезмерно, и он понемногу склонился к четверти. Да, четверть как раз та часть, отдать которую не жалко и не стыдно. Наступил теплый майский вечер и обострил память нашего переписчика. Он вспомнил про библейскую десятину. А потом, можно ведь и не деньгами отдать, а купить гостинец: фунт пряников или мыло с запахом сирени. А еще лучше, чтобы память осталась! Купить какую-нибудь полезную вещь. На Булаховском рынке татары глиняные свистки продают, наберешь в него воды и давай трели выводить… Правда, у ракитового звук получше будет, тоньше, жалостливее, да его и покупать не надо, можно сделать самому. А если и сломается, то не жалко, ведь деньги не трачены. Так Володя и решил: свисток сделать самому, если будет время и подходящий материал, что же касаемо денег, то он их спрячет.

– Занятно, очень занятно, – сказал Фома Фомич после того, как Кочкин на следующее утро доложил ему о своем бдении в мясниковском чулане. – Губернатор, мастер Усов, старик Мясников, что может быть у них общего? Ничего. Но тем не менее они связаны друг с другом, и связывает их острая ложка… Высший государственный сановник, мифический мастер Усов и сумасшедший старик – хороша компания, нечего сказать.

Наклонившись над столом, Фома Фомич задумался.

– Что мы будем делать? – спросил Кочкин и сам же предложил: – Может быть, поговорить со стариком и задать ему прямой вопрос? Откуда он знает мастера Усова?

– Поговорить-то можно, но я думаю, он нам ничего не скажет или скажет, что о мастере Усове слышит впервые. И это, скорее всего, правда. А то еще наврет чего, не надо забывать, что он душевнобольной, хотя об этой болезни нужно будет спросить у докторов.

– Как же тогда быть?

– Из всего сказанного стариком имеется одно упоминание, которое может представлять для нас практический интерес. Он назвал деревню Костры, в которой якобы проживает интересуемый нас с тобой мастер Усов…

– Называл, – согласился Кочкин.

– Ну, так вот, в семнадцати верстах от города есть деревня с таким названием.

– И где же деревня, в какой стороне?

Фома Фомич взял в руки карандаш, поводил тупым концом по разноцветным прожилкам карты и указал в маленький, едва различимый кружочек:

– Вот, по Гатчинской дороге деревня Костры.

– Возможно, старик Мясников оттуда родом, – предположил не совсем уверенным голосом Кочкин.

Начальник сыскной вскинул на него глаза и, постукивая себя карандашом по указательному пальцу руки, заметил:

– Наш юный друг Володя сказал бы, если бы это было так, но он и словом не обмолвился. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому, что деревня Костры для него все равно что тридевятое царство. Ведь сказанное стариком напоминает начало какой-то сказки. Все, что говорит старик, с ним самим никоим образом не связано. Это чужие слова, он просто повторяет их… Пока нас ждет деревня Костры! Все свое внимание мы обратим сюда! – Сказавши это, фон Шпинне иксообразно перечеркнул на карте маленький кружочек.

– И как же мы это сделаем? – с некоторой обреченностью в голосе спросил Меркурий – он догадывался, куда клонит начальник сыскной.

– Очень просто! – улыбнулся на его вопрос фон Шпинне. – Ты же знаешь, Меркуша, как я ценю тебя, как доверяю тебе и как обстоит дело с толковыми агентами…

На каждое «как» Меркурий уныло кивал головой.

– В Костры придется ехать мне? Хотя зачем я спрашиваю, это и так понятно.

– Ну, если понятно, то чего тянуть, собирайся и отправляйся. Сейчас выедешь, – Фома Фомич достал из жилетного кармана часы и сощуренным глазом посмотрел на них, – к вечеру будешь на месте. Порасспрашиваешь там, а следующим утром – назад. Семнадцать верст – это ведь не ахти даль какая.

– Смотря по дороге, – возразил Меркурий, – бывает и пути-то всего верста, так грязи под самые подмышки, вот и ползешь червем весь день…

– Какая грязь, сушь стоит! Вот прошлой весной – да, болото было, но я ведь тебя никуда и не посылал, – сворачивая карту губернии, сказал фон Шпинне. – А нынче благодать, дороги как камень, вмиг домчишься!

Люди, родившиеся и всю свою жизнь прожившие в городе, – к их числу мы относим и начальника сыскной полиции фон Шпинне, – плохо осведомлены о качестве российских дорог. Нет, они бесспорно знают, что дороги наши скверные и никуда не годятся, но вот закрепить знания на соответствующей части тела не могут, потому что стали ездить поездами, а железная дорога, как утверждал классик, большое препятствие к изучению России. Кочкин же был знаком с нашими дорогами не понаслышке, потому что немало исколесил их в тряских подводах становых надзирателей. И если для многих городских жителей выражение «Там, где кончается дорога!» говорило не иначе как о крае земли или об острове Сахалине, то для Кочкина эта фраза вообще была лишена какой бы то ни было дальности, потому что ему было доподлинно известно: дорога заканчивается за городской заставой.

Было чиновнику особых поручений известно и состояние полицейской дорожной брички, в которой предстояло отправиться в Костры. Поэтому, дабы избежать неприятностей в дороге, Кочкин зашел на конюшню и велел тамошнему работнику осмотреть коляску, а встретится какая поломка – починить. Для порядка Меркурий попугал его скорой расправой, если в дороге чего случится, и получил в ответ подобострастные заверения в полной благонадежности и полном понимании важности порученного дела.

Примерно через час Кочкин, одетый в дорожное платье, держа в руке небольшой саквояж, садился в коляску, запряженную парой неспокойных лошадей, которые храпели, весело перебирали ногами, точно прознали, что ехать придется в деревню Костры, и радовались этому. Кучер – дядька средних лет – радовался вместе с ними.

– А верст-то сколько, Меркурий Фролыч?

– Семнадцать, но считай, что все двадцать, – ответил Кочкин.

– Семнадцать верст – это тьфу, это мы зараз! Не успеете глазом моргнуть, как на месте очутимся.

– Ты бы, Прохор, прежде времени не хвалился, дорога незнакомая, или ты бывал в тех краях?

– Нет, врать не стану, не бывал.

– То-то!

Когда выехали за городскую заставу, солнце уже стояло в зените, пришлось остановиться и поднять верх, чтобы голову не напекло.

Дорога оказалась не самой скверной в империи, но тоже нет-нет да и потряхивало на колдобинах. Кучеру приходилось переводить лошадей на медленный тяговый шаг и осторожно, чтобы не случилось поломки, перекатывать через них коляску.

Кочкин вспомнил, как много лет назад, будучи по делам службы в одной из деревень, увидел на самом въезде огромный, на три четверти вросший в дорогу камень. Для того чтобы через него переехать, нужно было из бревнышек мостить скаты.

«А сколько телег об скалу окаянную изломалось, пальцев не хватит сосчитать!» – жаловались Кочкину мужики, когда на сельском сходе он поинтересовался этим камнем.

– Отчего вы его не уберете? – спросил Меркурий. Сейчас, умудренный жизненным опытом, он не стал бы задавать такого вопроса, но тогда, будучи молодым полицейским ярыгой, в жизни мало чего понимающим, задал и был встречен дружным мужицким хохотом. Это смутило его, щеки сделались красными, но он выстоял, а тут еще староста на подмогу пришел.

– Чего ржете, собачьи дети! – прикрикнул он на мужиков. Смех стих. После этого староста, сняв шапку, подошел к Кочкину и стал объяснять: – Камень, ваше благородие, убрать недолго, но тогда на его месте будет яма. Если сейчас напополам с бедой еще как-то проехать можно, то через яму как проедешь? Яма – это погибель, а камень, выходит, спасение.