Чтение онлайн

[121]

ности связь между действием и желаемым результатом. Так могло быть в примитивных культурах при изготов­лении орудий труда, заготовках продуктов питания, об­работке земли, определенных отношениях к сородичам, животным, растениям; причем приходилось постоянно учитывать, что другие люди являются такими же субъек­тами деятельности, и это обусловливало границы для их инструментализации, прежде всего, там, где они были сильнее, могущественнее. Тем не менее намерения и дей­ствия по отношению к вещам и живым существам зача­стую определялись не только со стороны их эффектив­ности, но и исполнения желаний или опасений, проек­ций и предположений, а успех деятельности не соотно­сился с самой деятельностью, не имел или почти не имел отношения к действиям и используемым средствам. Это можно сказать о магических ритуалах, связанных с дож­дем и плодородием, о шаманских методах исцеления8. Часто различные действия преследовали одну и ту же цель, или одинаковые действия предпринимались с раз­ными целями. Если попытаться найти общий знамена­тель этих действий, то его можно обнаружить в сфере психики, в состояниях экстаза, транса, упоения, в кото­рых осуществлялись эти действия таким образом в ма­гическом, эстетическом. Ввиду опасностей, грозящих со стороны природных сил, зверей и чужих, враждебно на­строенных людей, примитивный человек в своем бес­силии перед могущественной природой заручался под­держкой предполагаемых высших могущественных су­ществ, духов и богов, чтобы с их помощью совершать то, что одному ему не под силу. Пытаясь извлечь выгоду из общения с ними, человек околдовывал их, танцевал в их честь, приносил жертвы, льстил, добиваясь их благо­склонности. Издавна искусство, танец, а впоследствии и религиозное искусство, литургия, живопись, архитек­тура имели функцию не только приводить танцующих,

[122]

участников культа в экстаз, транс, упоение силой, но и очаровывать самих богов.

Я говорил, что эстетическая деятельность непосред­ственно происходит из скуки как мета-физической потреб­ности человека, чтобы разворачиваться за пределами фи­зических потребностей лишь ради времяпрепровожде­ния, экстаза, развлечения действующего, ради психи­ческого возбуждения. Я говорил о целеориентированной или целерациональной, или стратегической деятельности, благодаря которой действующий стре­мится вызвать некое изменение в мире. Об этической деятельности я говорил как о такой, которая не являет­ся ни эстетически бесцельной9,ни ориентированной на цель в мире, но совершается ради ДРУГОГО. При этом индивиду не отдается на откуп успех, результат его дея­тельности, а некое определенное действие ради опреде­ленного результата он совершает не по своему усмотре­нию и прихоти, поскольку сам индивид находится в рас­поряжении ДРУГОГО, чью волю ему приходится ис­полнять. Тогда это и есть основанная на мета-физичес­кой потребности идентификация Я с ДРУГИМ, например с Богом, высшим могущественным существом, или каким-либо иным ДРУГИМ, например кланом, об­ществом, заботящимся о том, чтобы Я действовало ради ДРУГОГО. При этом деятельность-ради-ДРУГОГО по­нимается в широком смысле, а именно, она направлена на ДРУГОГО (Бога, нацию, общность) не специфичес­ки-содержательно в форме, например, молитвы, бого­служения, общественной службы, но вбирает в себя вся­кое человеческое действие, даже биологические процес­сы и отправления, если они осуществляются намеренно, происходят ради-ДРУГОГО. Ведь это не одно и то же, как я показал на примере бывшего секретаря IBM, печа­тать ли всю жизнь на пишущей машине IBM письма для IBM или для БХАГАВАН, индийского полубога10. Стро-

[123]

го говоря, здесь уже речь идет не столько о деятельности-ради-ДРУТОГО, сколько о бытии– ради-ДРУГОГО. Вопрос, о котором здесь постоянно заходит речь и к ко­торому после многообразных попыток, в виде как бы сужающихся кругов, я вновь приступаю, чтобы ответить на него в какой-то мере систематически, звучит в изме­ненной форме следующим образом: как возможно то, что человек, живя ради своего Я, т. е. ради эстетическо­го, может одновременно существовать и действовать ради ДРУГОГО; или: как получается, что желаемое кон­вертируется в долженствование. Чтобы ответить на этот вопрос, мне нужно, прежде всего, тщательнее рассмот­реть мотивации и цели деятельности, а также их осно­вания. Нужно показать, что вовлеченность, которая была terminus для того, чтобы эстетическую, мета-физичес­кую прибавочную деятельность конкретизировать в оп­ределенную, ориентированную на успех, прибавочную деятельность, становится самостоятельной длительной вовлеченностью, долговременным аффицированием и в этом статусе определяет человека в его деятельности. Деятельность предполагает основание, потребность действовать, а цель состоит в удовлетворении этой потреб­ности. Поэтому только от рода потребности зависит, нуж­дается ли деятельность, удовлетворяющая потребность, в обращении к миру и в какой мере, каким образом, т. е. нуж­но ли что-то изменять в мире. То, чем потребность удов­летворяется, представляет для действующего ценность, а определенные вещи в мире со стороны таких физичес­ких потребностей, как секс, голод, жажда, имеют цен­ность в функции их способности удовлетворять эти по­требности: женщина, кусок хлеба, глоток воды. Они об­ладают инструментальной ценностью в аспекте удовлет­ворения этих потребностей, и как только произойдет копуляция, утолятся голод и жажда, они потеряют свою инструментальную потребительную ценность. Как по-

[124]

требительные ценности они будут безразличными че­ловеку до тех пор, пока потребности не возобновятся.

Но деятельность человека определяется не только фи­зическими потребностями воспроизводства, самосо­хранения, защиты от непосредственной внешней угро­зы. Как существо, которое может скучать, человек име­ет мета-физическую потребность, превосходящую си­юминутные физические потребности и побуждающую его к чему-то большему, чем их удовлетворение. Эту потребность мы определяли как предпосылку, a priori всякой прибавочной деятельности: от игры и целеориентированных действий до этических поступков. Ску­ка означает способность людей опережать себя во вре­мени и желание избавляться от времени, которое пред­видится слишком затянутым. Я способно духовно опе­режать как самого себя, так и мир в его бытии и станов­лении. Поскольку человек не только чувственно воспринимает мир в его сиюминутной данности и пси­хически аффицируется этим восприятием, что вызы­вало бы очень примитивные реакции (например, упо­мянутое бегство от демонов), но способен также духов­ным видением представлять мир в его будущем, в его возможностях" и еще быть аффицированным этими представлениями, постольку его задевает расхождение между действительно воспринимаемым миром и воз­можным, представляемым. Это расхождение, противо­речие придает конкретность мета-физической приба­вочной деятельности. Вследствие представления о луч­шей действительности может провоцироваться негатив­ное восприятие существующего мира и недовольство им, так что одно лишь представление о дворце вызывает у человека недовольство хижиной, в которой он счастли­во жил до сих пор.

Озадаченный миром человек действует не ради удов­летворения возникающих физических потребностей,

[125]

однако и не только из-за скуки, чтобы провести время. Озадаченный миром человек становится в своих дей­ствиях посредником между миром, данным в чувствен­ном восприятии, и возможным, надлежащим, деятель­но достижимым миром мечты; он действует ради пре­одоления противоположности между ними. Итак, оза­даченность или вовлеченность представляют собой ту психическую мотивацию деятельности, ту потребность, вызванную, с одной стороны, чувственным восприяти­ем мира и, с другой стороны, духовным видением, иде­ей мира (здесь можно говорить об идеальных потребно­стях в противоположность физическим), из-за которой человек действует уже не только непосредственно ради самого себя, но, аффицированный миром, Другим, вы­рывается из своего Я, понуждаемый изменять что-либо в мире. Благодаря провокации деятельность впервые обретает цель, которая уже не замыкается на собствен­ном Я с его непосредственными потребностями, а выне­сена вовне, в мир, направлена на Другое. Тем самым че­ловек из существа, детерминированного инстинктами, каузально определенного и обусловленного, превраща­ется в существо, определяющее само себя, т. е. телеоло­гическое, трансцендирующее свое Я к Другому, к цели. Если Маркс говорит о том, что животное желает того, в чем нуждается, а человек, напротив, нуждается в том, чего желает (а я как-то задался вопросом, что же делает человека желающим все большего для того, чтобы он еще больше нуждался?), то вовлеченность в ее позитив­ной форме могла бы быть тем terminus,который лучше всего воспроизводит нужность желания или конкретно желаемого. Аффицированный возможностями мира, своим Другим12, своим «еще-не» наличным, идеей мира лучшего, более красивого и приятного, которая аффицирует психику как уже что-то наличное, человек мо­жет действовать сейчас, в данный момент, хотя успех

[126]

дела придет к нему или другим людям лишь в будущем либо его не будет вообще. И если духовно-психическая озадаченность оказывается в конфликте с физически­ми потребностями, он может принять сторону Психеи против physis,предпочесть спасение души сытому же­лудку. В худшем случае человек, поглощенный заботой, лишится пропитания, будет умирать с голоду перед пол­ным столом, а в лучшем случае, хотя это зависит от пер­спективы рассмотрения, он перед лицом опасности бу­дет рисковать своей жизнью (например, ради спасения утопающего). Только вовлеченность как психическая ка­тегория позволяет объяснить, почему возможен альтру­изм в широком смысле как деятельность-ради-Другого, а вопрос о том, способен ли человек настолько посвя­тить себя Другому, чтобы не пожалеть и собственной жизни, является вопросом интенсивности. Иначе гово­ря, от аффицирования Другим и идентификации с ним зависит то, действует Я ради ДРУГОГО или нет. Одна­ко поскольку Я, затронутое Другим, лишь преодолевает в деятельности ради Другого собственную озадачен­ность, можно сказать, что, действуя ради ДРУГОГО, по существу Я действует ради самого себя. Но это возмож­но, как уже говорилось, лишь потому, что человеку из-за его мета-физической потребности необходима при­бавочная деятельность.

Только что я определил ценность как функцию чего-то удовлетворять определенные потребности и вместе с тем подразумевал инструментальные, потребительные ценности. Нечто имеет ценность вообще лишь ввиду оп­ределенной цели, в данном случае ввиду удовлетворения физической потребности. Если бы я оказался на острове, хотел пить и ковырял землю в поисках воды, а вместо воды из земли пошла бы нефть, у которой меновая цен­ность значительно выше, чем у воды (а меновые ценнос­ти имеют смысл лишь как потенциальные потребитель-

[127]

ные ценности13), то в данный момент нефть вообще не была бы для меня ценностью, поскольку ее не на что ме­нять. Черные рынки в трудные времена — пример того, что при ограниченности потребительных ценностей вещи, обладавшие высокой меновой стоимостью, так обесцениваются, что кило картофеля вдруг становится золотым. Ценность чего-либо зависит от потребности, спроса. Если теперь нечто имеет ценность только из-за определенной цели, то кусок хлеба ценен лишь в опреде­ленный момент как средство для утоления голода, а это предполагает, что появилось чувство голода, потреб­ность. Надобность, цель еды состоят в том, чтобы уто­лять голод, а кусок хлеба — средство для этого, инстру­ментальная, расходующаяся в употреблении ценность. Но мы уже видели, что человек как существо мета-фи­зическое является перспективо-, целе- и telos-нуждаю­щимся и что в своем-опережении-себя [Sich-vorweg-sein], в своей открытости возможностям мира он может быть увлечен этими возможностями. Увлеченность эмо­ционально и мотивационно конкретизирует цель, в ко­торой нуждается человек как мета-физически устрем­ленное существо. И далее мы увидели, что если человек непричастен к цели, к Другим, то ему приходится непри­частность [Nicht-Betroffenheit], пустоту делать своей це­лью при помощи самостимуляции, самоаффицирования. Для достижения целей бывает множество средств, имею­щих ценность именно в качестве средств, и бывают цели, служащие средствами для других целей; это не нуждается в особых пояснениях. Замечу лишь, что для Я, причастно­го к Другому, «еще-не» наличному, цели, и, следователь­но, идентифицирующего себя с ним, эта цель конституи­руется в качестве завершающей ценности, которая, как увидим, может стать самостоятельной, независимой от обстоятельств, конституирующих цель, и так она стано­вится самоценностью. Вместе с тем, по-видимому, про-

[128]

исходит инверсия отношения Я — Другое. Не потому Другое представляет для меня ценность, что я нуждаюсь в нем, но потому, что у меня есть потребность в ДРУ­ГОМ, Другое представляется мне ценностью в качестве ДРУГОГО. Однако ДРУГОЕ может лишь постольку представлять для меня ЦЕННОСТЬ, поскольку я, в сущности, имею мета-физическую потребность в нем и поскольку оно лишь как ДРУГОЕ может выполнять по отношению к Я функцию метафизической экзистенци­ально-психической разгрузки. Уже не Другому нужно оправдывать себя перед Я с его потребностями, а, ско­рее, этому Я нужно оправдывать себя перед ДРУГИМ. И это решающий момент: с мета-физической точки зрения человека, цель, Другое, telos вопреки всем теле­ологическим и, значит, мифологическим, религиозным и идеологическим самообманам является не чем иным, как средством для удовлетворения мета-физической по­требности. Это имеет ценность постольку, поскольку может удовлетворять эк-зистенциальные мета-физичес­кие потребности. Таким образом, с мета-физической эк­зистенциальной точки зрения цели являются средства­ми, предлогами для исхода [Wegkunft]. Но как раз этот характер средства и предлога не распознан, не виден для Я, проецирующего себя на цель, сосредоточенного на цели. Таким образом, мета-физически нужный челове­ку telos как раз и не должен казаться обязанным потреб­ности своей ценностью, т. е. средством, инструментом удовлетворения потребности. Скорее telos должен пред­ставляться так, будто человек обязан ему, будто чело­век существует для ЦЕЛИ. Мета-физически необходи­мый telos как целевая причина бытия и деятельности является эк-зистенциальной потребностью человека су­ществовать не ради удовлетворения потребностей, т. е. не ради Я. Устремленное к цели, одержимое Я видит и чувствует себя в своем бытии-вне-себя, спроецирован-

[129]

ном бытии Другого, призванным к высшему, всеобще­му.

Поскольку Я определяет себя посредством telos'a,по­средством ДРУГОГО, оно приходит к самому себе толь­ко через ДРУГОЕ долгими и нередко окольными путя­ми. Обстоятельства могут сложиться так, что оно ни­когда не придет к себе и всегда будет в пути, или, быть может, благодаря БОЖЕСТВЕННОМУ ДРУГОМУ это удастся лишь по окончании жизни в воссоединении с БОГОМ, снятии Я в БОГЕ. Так и обывательско-марк­систская революция студенчества и интеллигенции 68-го года лишь в итоге долгого похода по учреждениям должна была достичь своей цели, когда после нетерпе­ливой, поначалу боевой, эйфории были выдвинуты пер­вые суждения о том, как же все-таки можно создать ком­мунистическое общество. С этого момента революци­онное воодушевление заметно поубавилось.

Уже Ницше распознал то, что в мета-физическом ас­пекте цели являются предлогами, средствами для осво­бождения Я от самого себя, что всякое прибытие куда-то в конечном счете существует ради отправления от­сюда. Говоря о «выходящем из берегов чувстве силы» как источнике деятельности «из чего» (это соответству­ет мета-физической прибавочной энергии у нас), он спрашивает, «к чему? куда?» направлена деятельность и утверждает, что то, «что называют "целью", "задачей"», является «в действительности средством для этого не­произвольного взрывного процесса» «определенного ко­личества силы». Вот что первично, «ближайше». Он го­ворит об «известной произвольности деятельности», о «сотнях образов действия», о «множестве целей» и «ты­сячах способов», которые «одинаково хорошо служат» этому «необходимому взрыву»14.