Чтение онлайн

[142]

нет СМЫСЛА. Процитируем еще разАдорно в связи с его размышлениями об искусстве: «Стало само собой разумеющимся, что уже нет... само собой разумеющего­ся, ...нет даже права на его существование»3. Утрата ис­кусством своей очевидности была лишь выражением и следствием того, что человеческое существование вооб­ще стало спорным с тех пор, как на место этических обя­зательств заступили чистые возможности, которые че­ловек лишь исследовал и хотел конкретизировать как свои собственные. Но чего он хотел и чего хотел бы? Пос­ле ликвидации этоса, благодаря которому человек осоз­навал себя в качестве обязанного, оказалось, что он по сути — должно-хотящий [Sollen-Wollender], и это про­явилось на фоне вопроса о том, может ли он вообще еще хотеть долженствовать. Вспомним Ницше, для которого лучше хотеть ничто, чем ничего не хотеть. Однако до тех пор, пока еще нужно было одолевать гетерономии, жизнь имела смысл, хотя бы и негативный по содержанию.

Что мы должны делать, для чего жить? Сам факт та­кой постановки вопросов, такого рода определения смысла вопросов в аспекте должного свидетельствует о том, что мы или некоторые из нас втайне надеемся, буд­то кто-нибудь может любезно подсказать нам, что де­лать и для чего жить. Этим другим, как предлагал Тей­лор, мог бы быть прежде всего кто-то из философов, кто поставил бы цель, указал СМЫСЛ жизни. Не хотеть мочь — смертная скука, означающая замкнутое суще­ствование в застенке Ничто, невозможность выйти на­ружу, невозможность трансцендировать Я. С топофобической, мета-физической точки зрения, с которой связаны данные рассуждения, человек имеет потреб­ность в прибавочном существовании, прибавочной дея­тельности, он хочет,желает цель (Другое), чтобы в иден­тификации с нею, желающей в свою очередь человека, стать долженствующим.

[143]

Вернемся еще раз к мысли Маркса о том, что живот­ное желает нужного, а человек нуждается в желаемом, и к нашему дополнительному вопросу: чем обусловлено желание человека нуждаться в желаемом? Ответ на это гласит: мета-физическая потребность в приращении бы­тии, прибавочной деятельности. Однако на протяжении веков, почти двух тысяч лет, эта потребность перехва­тывалась, предписывалась и удовлетворялась этически при посредстве христианского этоса мира иного. И вот при разрушении этого этоса данная потребность вновь открыто связывается с прибавочным бытием, прибавоч­ной деятельностью, новыми целями. Если христианс­кий этос, ориентированный на счастливый мир иной, придавал СМЫСЛ земной нужде и страданию, компен­сируя их радостью трансценденции, то с разрушением этоса страдание утратило свой метафизический СМЫСЛ, и потому с упразднением этоса необходимой целью человеческой деятельности стало устранение нуж­ды и страдания.

В Задолжавшем себе будущем я попытался выявить причины, которые вели к ликвидации христианского этоса, метафизики ВЕЧНОГО ДРУГОГО и таким об­разом к метафизике ПЕРМАНЕНТНОГО ИЗМЕНЕ­НИЯ* современности. Там же был поставлен вопрос о том, соответствуют ли все изменения мира каким-либо определенным целям и представлениям или они явля­ются, скорее, результатом бесцельных поисков ради по­исков и действий ради действий, бурно развивающих-

* При переводе выражения Metaphysik der PERMANENTEN VERÄNDERUNG der Moderne стоит обратить внимание на сло­во Veränderung (изменение), буквальный перевод которого мог бы значить и «переход в другое». Такой «буквализм» позволяет нам уловить труднонереводимую игру слов: ликвидация «Веч­ного Другого» ведет к процессу «перманентного превращения (современности) в другое, т.е. изменения современности».

[144]

ся во всех направлениях и послушных скорее мета-фи­зическому влечению к приращению бытия и к приба­вочной деятельности, следствия которых и следствия их следствий были непредсказуемы. Только так приро­да и общество могли быть радикально изменены4. С лик­видацией ЭТОСА, ДРУГОГО, ГЕТЕРОНОМИИ и по­явлением у человека автономии все стало допустимым, осуществимым, изменяемым. Это вызвало невиданный до сих пор взлет рефлексии и рационализации и по­влекло выдвижение и реализацию все новых и новых целей, появление все новых и новых потребностей, при­вело к многообразию целей и потребностей. Вместо того чтобы истолковывать себя с точки зрения всегда неиз­менного ДРУГОГО, должного, предопределения, пред­назначения, судьбы или смысла, человек, напрасно рас­ходовавший ради всего этого метафизический избыток энергии, теперь понял, что нужно истолковывать себя с точки зрения своих собственных потребностей и хоте­ний5. Но чего же он хочет?

Целерациональность заместила этос. Человек ставит цели, а цели должны достигаться рациональными спо­собами. Действия, служившие целям, заданным извне, ни к чему не приводившие и, значит, напрасные, как и действия, достигавшие успеха ценой больших затрат времени, человеческих и материальных ресурсов, были устранены или заменены другими, более рациональны­ми. Но какие цели и задачи поставил перед собой чело­век? Ретроспективно можно констатировать, что во всех областях культуры не было действий, являвшихся са­моцелью, не ориентированных ни на актуальные потреб­ности, ни на конкретные цели и, значит, ставших само­стоятельными и объяснимыми только мета-физически, каковы, например, изменение ради изменения, револю­ция ради революции, вооружение ради вооружения, искусство ради искусства, но были также действия, ко-

[145]

торые приводили или должны были приводить ко все большей физической и психической разгрузке. Ведь если пот, нужда и страдание без компенсирующего СМЫСЛА утратили смысл, их надо было устранить из мира. И вот своенравная некогда природа, бросавшая вызов человеку, становилась все более облагороженной и приспособленной к человеческим потребностям и чувствительности. И вот стали делаться коже-, носо-, губо-, руко- и задоугодные вещи и air conditioned*.Сло­вом, благодаря нашей технологической культуре осво­бождения от чрезмерных физических усилий природа стала человеко-авто-угодной (вспомним наше сиамское отношение к автомобилю), став нашим другим телом. Все сводилось к тому, чтобы посредством аккомодации природы, рационализации целей и средств сделать не­нужной борьбу человека за выживание, и одновремен­но дело шло к тому, чтобы производить и предоставлять те средства, которые должны отнимать у человека ощу­щение своей ненужности, помогая ему убивать высво­божденное и ставшее избыточным время, чтобы не было времени для ничто, в том числе для ennui.Утрата этоса, превратившая человека в демиурга целей в радикаль­ном и широком смысле слова и способствовавшая, преж­де всего, культуре разгрузки, вместе с тем лишила чело­века эмоционально-эстетического наполнения, которое ему пришлось теперь создавать искусственно, посред­ством искусства, хотя и не только6.

То, что искусство при этом должно заступить на ме­сто религии, связано, пожалуй, с истинно-эстетически­ми ожиданиями, которые правомерно предъявлялись к искусству, пока оно служило религии; и как считал еще Гегель, задача искусства состоит в том, чтобы чувствен­но являть идею, правда, он не объяснял, как такое воз-

* Кондиционированный воздух (англ.).

[146]

можно. Но не позже чем со времен Ницше искусство избавляется от своей парарелигозной роли (хотя мно­гие и сегодня все еще не допускают такой возможности) и редуцируется в значительной мере к функции стиму­лирования, которую подметил Ницше7. Ведь там, где боги перестали воодушевлять, людям приходится воо­душевляться самим. Иначе говоря, там, где ИСТИНЫ уже не очаровывают, ОЧАРОВАНИЕ становится един­ственной истиной. И на протяжении вот уже более сто­летия эта функция очарования у искусства не была не­значительной до тех пор, пока оно могло инновационно-метафизически (и здесь в смысле promesse du bonheur)раздувать огонь все новых ожиданий и скандалов. Од­нако в конце концов в результате все учащающейся нео-витализации старья (неодикость, неоабстрактность, нео-и-так-далее), т. е. реанимации трупов, оно само себя ин­новационно-метафизически выхолостило и произвело настоящий и непростительный скандал тем, что стало уже не способно провоцировать скандалы.

Ныне ДРУГОЙ, этос, обязывающий человека, от­личается тем, что, с одной стороны, он представляет собой ответ на его мета-физически обусловленную, ус­тремленную к цели потребность, и, с другой стороны, как-нибудь и когда-нибудь он должен оказаться полез­ным для самооправдания. Таким ДРУГИМ был и polis,являясь одновременно оборонительным сообществом, и здесь возникает вопрос, может ли нынешнее обще­ство для современного Я быть такого же рода ДРУ­ГИМ, что, строго говоря, означало бы вместе с тем уп­разднение автономии. Polis как традиционное общество определялся общностью ценностей, происхождения, расы, территории, языка, представлявших для его со­вместно живущих членов общее расширенное Я-про­странство, нарушение которого наносило ущерб каж­дому отдельному Я.

[147]

Автономия современного человека и отказ от долж­ного в пользу человеческих желаний очистили тради­ционное общество от шлаков коллективно исповедуе­мых ценностей, передававшихся по наследству, и пре­вратили его в современное целевое общество [Zweck-gesellschaft], общая цель которого утверждена путем со­гласительных процедур и есть не что иное, как мирное сосуществование автономных членов этого общества. Однако, с точки зрения автономного Я, такое целевое общество является не самоцелью, но лишь средством для жизни, которое оставляет на его усмотрение решать, сто­ит ли ему отказываться от своей автономии в пользу какого-нибудь этоса. Чем больше может быть игровое пространство прихоти и многообразия, тем меньше пра­вил игры, т. е. законы и нормы совместной жизни реду­цируются к необходимой норме, минимизируются до общего знаменателя, минимума ethics.Если в закрытых религиозных и идеологических системах тотальная и тоталитарно обязывающая гетерономия вела к гомоге­низации людей, то автономия современного человека способствует гетерогенизации. Итак, минимальная эти­ка представляет собой минимально равные ожидания по отношению ко всем членам современного общества и является предпосылкой приемлемости их различий, их инаковости. Сидят ли за моим обеденным столом чер­ные, магометане, иудеи или атеисты, — важно, чтобы ими исполнялись подобающие правила приличия... Ведь наши идиосинкразии не столько идеологическо­го, сколько эстетического рода. Однако целерациональность обусловливает и то, что современное общество все более оказывается обществом разделения труда которое как система с ее субсистемами и частями нуж­дается для своего функционирования в частичных, фрагментарных и мобильных людях (здесь я не буду подробнее рассматривать это). Пользуется спросом

[148]

уже не индивидуум, но dividuum*,который в качестве налогоплательщика компенсирует отсутствие тех бла­готворных коллективных действий, которые персональ­но исполнялись им в традиционных обществах.

ПЕРМАНЕНТНОЕ ИЗМЕНЕНИЕ окружающего нас мира, за которым стояло promesse du bonheur,хрис­тианское наследие отрицания настоящего и бонифика­ции в будущем уже не могут быть бесспорной целью че­ловеческой деятельности8. Наше мета-физическое condition humaine**,для которого цели служат лишь пред­логом для ускользания от Я, выявлено. Вот вехи нашей 2000-летней христианской и постхристианской исто­рии: утешение потусторонним раем как компенсация земной юдоли, затем утешения земные, сделавшие рай излишним, и наконец сегодняшнее бегство от Я в кибер-пространство. Раз эстетические сатисфакции не следу­ют больше за этическими трансценденциями или имма­нентными реализациями целей, они должны стать не­посредственной целью нашей деятельности — в воспри­ятии, aisthesis и переживании виртуальных миров. Это нужно для того, чтобы мы узнавали «истории пережи­ваний людей», «которые вновь хотят чувствовать в этой процеженной и лишенной остроты культуре (курсив — Б. X.). Истории, которые начинаются там, где жизнь про­ходит впустую»9.