Чтение онлайн

Правда, здоровый двор делал неоднократные попытки привлечь культурника со стороны. С этой целью Туркеев напечатал даже несколько объявлений в городской газете, назначив повышенный оклад. Но желающих не нашлось. А потом как-то сама собой забылась нужда в культурной работе, и больные перестали о ней напоминать.

И вот Семен Андреевич поднял наболевший вопрос.

– Пора, пора это сделать, надо это сделать, давно надо… Ведь они тоже люди, — неожиданно заметила Серафима Терентьевна.

– Ах, как будто этого никто не знает, что они люди, — поправив на шее высокий, туго застегнутый воротничок, как бы с неудовольствием вмешалась Елизавета Петровна, — но как это сделать? Вот что имеет в виду товарищ Орешников.

Она снисходительно посмотрела на Семена Андреевича и продолжала:

– Ведь вы прекрасно знаете, что на здоровом дворе нет никаких музыкальных инструментов. Да и для рояля едва ли найдутся пианисты.

– А на больном? — слегка нахмурился Семен Андреевич.

– Вот именно из больных-то и можно составить оркестр, — опять забеспокоилась Серафима Терентьевна.

– Да, среди больных, пожалуй, можно найти музыкантов, — подтвердил Маринов и подумал: "Мы тут годами живем и не видим, а Орешников сразу почуял. Молодец". И тут же Маринов предложил отправиться на больной двор выявить музыкальные силы.

Орешников очень удивился, когда его заставили надеть халат, но Маринов строго заметил:

– Ты слушайся и наших правил не нарушай Семен Андреевич подолгу задерживался в каждом домике, беседовал с больными, а прощаясь, каждому желал поскорее выздороветь. Маринов посматривал на него с отеческим любопытством, улыбался в свои каштановые усы. Очевидно, ему приятно было видеть, как в Семене Андреевиче кипела молодая энергия.

Семен Андреевич весьма понравился больным. Он как-то сразу вызвал у них симпатии — очевидно, своим полным равнодушием к таким вопросам, как опасность, предосторожность и прочие, как говорил он, «пустяки». Его приглашали садиться — он садился, у него просили закурить, и он охотно давал папиросы. Всем пожимал руку крепким, сильным пожатием.

В одном из бараков гостям предложен был чай с вареньем. Доктор Туркеев нашел возможным принять угощение прокаженных. Все сели за стол, выпили по стакану чая, налитого рукой больной хозяйки. Семену Андреевичу, видимо, понравилось варенье, и он попросил прибавить еще. Он с явным удовольствием выпил три стакана чая и, поблагодарив, пригласил всю семью пожаловать к нему в город, тоже на чай, "как только представится возможность", причем приглашение это он сделал в такой форме, будто вопрос о выздоровлении всей семьи — дело бесспорное. Он играл с детьми больных, брал их на руки, к нескрываемой радости родителей, показывал им всякие смешные гримасы, обещал и следующий раз привезти гостинец, а придя в последний домик, стоящий на окраине поселка, занимаемый семьей Хабаровых, вдруг объявил, что он устал и хочет есть. Хозяйка предложила котлеты — "ежели не побрезгуете" — и пирог с картошкой. Семен Андреевич с радостью принял предложение, чем вызвал восторг у всей семьи, смотревшей на него с молчаливым восхищением.

В результате обхода больного двора выяснилось: "собственные силы" существуют, из них можно создать неплохой оркестр. Нашлись не только инструменты, но и две певицы — исполнительницы цыганских песен, нашелся даже один декламатор. Выяснилось также, к всеобщему удивлению, что Петя Калашников совершенно свободно играет на рояле — по нотам и без нот.

Серафима Терентьевна ликовала. От радости она волновалась больше всех.

Семен Андреевич был серьезен, деловит. Маринов молчал и только улыбался.

По поводу столь удачного "открытия Америки", как заметила Серафима Терентьевна, Орешников не проронил ни слова. Зато, когда возвращались на здоровый двор, он вдруг остановился. Его осенила новая мысль: не отыщутся ли среди больных, кроме музыкантов, еще такие люди, из которых можно было бы создать хоть маленькую труппу? Он хотел уже снова вернуться и произвести новое обследование, но его уговорили отложить до следующего раза.

Семену Андреевичу предложили остаться ночевать в лепрозории, что он и сделал. Утром, чуть свет, он помчался на больной двор, подробно и долго беседовал с музыкантами. Выяснилось: первый концерт можно назначить не раньше как недели через две-три.

Это обстоятельство, видимо, огорчило Семена Андреевича. Три недели! А он надеялся уже завтра — послезавтра слушать работу организованного оркестра…

– Ничего, надо потерпеть, — подбодрил его Маринов, — и оркестр будет, и труппу создадим. В этом деле мы, действительно, хромаем. Спасибо, брат, за рояль — я никогда не додумался бы.

Семен Андреевич ничего не ответил.

– Пойдем — ка, братец, мастерские посмотрим, — продолжал Маринов. — В музыке, можно сказать, я — ни бельмеса. А вот производственные процессы… У нас никто не сидит без дела, если человек на ногах. Всем находим работу.

Даже слепые делают щетки и корзины — и какие щетки!

Матвей Леонтьевич Маринов работал в лепрозории сравнительно недавно, но он очень много успел. Будучи по профессии столяром и работая в городе на мебельной фабрике, он привез однажды партию столов, стульев, шкафов, заказанных лепрозорием. Туркееву весьма понравилась мебель, и он не замедлил высказать по этому поводу одобрение. Пригласил его на обед. Тут выяснилось, что Маринов не только хороший мастер, но и партиец, коммунист с восемнадцатого года.

– Батенька! — ужасно обрадовался Сергей Павлович. — А не могли бы вы оказать нам одну большую услугу? Ведь вы партийный и к тому же хороший мастер! Не могла бы партия послать вас к нам? Ну хотя бы на годик — организовать некоторые производственные процессы, скажем столярную мастерскую, а? Как вы думаете?

– А для чего вам такая мастерская? — не понял Маринов.

– Как же! Ведь это своего рода лечебное средство. Вы посмотрите, как преображает больных работа. А у нас только один производственный процесс — поле, огород, маленькая кузница… Но этого мало… Право, не пожалеете, батенька, а?

И доктор Туркеев подробно принялся объяснять Матвею Леонтьевичу, какое благодетельное влияние оказывает на больных полезный труд, родная профессия, «интересная» работа и какое значение придает этому обстоятельству современная наука.

Маринов заинтересовался предложением Туркеева и через несколько месяцев явился в лепрозорий, имея на руках путевку городского районного комитета.

И вот на больном дворе — три мастерские: слесарная, столярная, швейная.

Туркеев отлично понимал, что только энергии, любви к делу и уму Маринова лепрозорий обязан организацией мастерских. Без него производство не двинулось бы ни на шаг.

Сергей Павлович часто говорил:

– Не представляю, как мы теперь обойдемся без него, если партия потребует его назад.

Когда Матвей Леонтьевич уезжал в город и задерживался там дольше обыкновенного, Туркеев начинал волноваться, ему чего-то недоставало, мерещилось, что Маринов не вернется.

– И как это удачно случилось, что вы приехали тогда с мебелью! — не раз говорил он Маринову.

…Матвей Леонтьевич привел Орешникова к старенькому, похожему на сарай, помещению. Открыл дверь, пропустил вперед, с гордостью окинул взглядом мастерскую.