Прокаженные
Шрифт:
– Ишь ты, инженер, — тихо заметил Федор, и ему приятно стало оттого, что Любочка может стать инженером, если не на самом деле, то хоть в фантазии Семена Андреевича.
Авдотья молчала, косо посматривая то на Любочку, то на гостя.
– Значит, так и решим, — продолжал Орешников уже с подъемом, — ты хочешь учиться… Правильно?
Он потрепал девочку по щеке и, заторопившись, тотчас же вышел, оставив Уткиных, особенно Авдотью, в полнейшем недоумении.
– И что это за разговор такой? — косо посмотрела она на Федора. А тот снова опустился на скамью, предавшись своим мыслям, точно уже забыл и про вопрос жены, и про посещение гостя.
От Уткиных Семен Андреевич направился к Рябининой и попал в тот момент, когда Катя кормила Феденьку. Она прибыла в лепрозорий одиннадцать месяцев назад вместе с двухмесячным ребенком.
Семен Андреевич присел на стул и молчал, пока Катя кормила. Когда же она принялась укладывать ребенка, он сказал:
– Я пришел поговорить с вашим сыном, — при этом тон его был деловой, решительный.
– Поговорите, — отозвалась Катя и опустила налицо локон так, чтобы он закрывал темное пятно, зловеще выделявшееся над ее правой бровью, — А так как ваш сын еще не научился разговаривать, — продолжал он тем же тоном, устремив на нее внимательный взгляд и перекладывая шапку из руки в руку, — мне надо потолковать с вами.
– Пожалуйста, — уставилась на него Катя.
– Вот что, — задумался Семен Андреевич, — мы с вами люди взрослые и понимаем — что к чему… Главное же, вы должны понять… И, кроме того, есть закон… Впрочем, не так… Закон законом, а жизнь берет свое, так тоже бывает…
– И даже непонятно — о чем вы ведете…
– Обождите и поймете. Я хочу спросить вас, Катя, ведь вы умная женщина и должны понять…
– Как же не понять, — отозвалась она, не понимая, однако, о чем будет речь.
– Вы согласились бы, — продолжал он, — если бы какая-нибудь хорошая семья в городе усыновила вашего ребенка? — неожиданно брякнул он, придавая тону своему какую-то особую решимость.
– Это Феденьку-то?
– Феденьку.
– Да на что ж он чужим людям? — всплеснула она руками.
– Это уж их дело.
– От прокаженных-то родителей?
– Именно.
– Да кто ж согласится? — воскликнула она.
– Представьте, что согласятся.
– Вот удивление… И даже не думала, — страшно заволновалась она, не зная, что делать.
– Никакого удивления тут быть не может, а так надо, — поднялся он, надевая шапку и трогаясь к порогу. — Подумайте хорошенько над этим вопросом, а часа через два скажете.
– Да как же так, чтоб чужим людям моего Феденьку? — необычайно забеспокоилась она. — Нет, это вы шутите, это зря… Ведь для себя я рожала-то, а не для чужих? Да и зачем он чужим? Господи, горе-то какое! — недоуменно причитала она, почувствовав нечто значительное и тревожное в тоне, каким разговаривал с нею Семен Андреевич.
Но тот вышел из комнаты и уже шагал по двору, направляясь к дому, где обитала семья Афеногеновых.
В то время, когда Семен Андреевич вошел в их комнату, Фрося купала Аришу. Арише не нравилось сидеть в ванне, она кричала. Но купание подходило к концу. Фрося поставила ребенка на ноги, облила в последний раз теплой водой, принялась вытирать Все, что касалось Аришеньки, Фрося делала с любовью, с энтузиазмом, необычайно нежно, заботливо. Ведь Ариша — здоровенькая!
Семен Андреевич плотно закрыл за собой дверь и остановился на пороге, наблюдая, с какой нежностью вытирала Фрося розовое тело ребенка.
"Вот и Лиля хочет иметь…" — подумал он горестно, любуясь представшим перед ним зрелищем.
– Ты будешь красавицей у меня, моя умница, солнышко мое, радость ненаглядная, — точно пела вполголоса Фрося, продолжая вытирать ребенка. — Ну, не надо плакать. Слышишь, как поют птички, они тоже маленькие, тоже хорошие, дорогая моя ласточка, это они к тебе в гости прилетели… Вот и ты, как они, прилетела ко мне издалека, радость моя… Скоро над нашим окном ласточки совьют гнездо, и выведут птенчиков, и петь будут всю ночь, и мы будем с тобой слушать… А в поле много, много цветов, и пахнут они так же, как ты, — и она принялась целовать ребенка так, что Семен Андреевич вынужден был кашлянуть, чтобы заявить о своем присутствии.
– Кто это? — быстро повернулась Фрося и смутилась, увидя его. Ей стало почему-то совестно оттого, что посторонние люди могли подслушать ее задушевный разговор с ребенком.
– Здравствуйте, — тоже слегка смутившись, сказал Семен Андреевич.
– Ах, это вы? Садитесь, — и, укутав Аришу, она принялась укладывать ее в постельку.
Девочка быстро уснула.
– Как она у вас? Здорова? — тихо спросил он.
– Она у меня прелесть. Она теперь на всю жизнь здорова.
– Гм, — и он посмотрел на нее неуверенно.
– Вы не верите, что она на всю жизнь, а я верю… И никто меня не убедит, что она может заболеть. Нет, она не заболеет! Никогда. Зачем же я тогда рожала? Нет, ты, моя звездочка, всю жизнь будешь здоровенькая, — наклонилась она над кроваткой. — Довольно и того, что твоя мать прокаженная, — и Фрося прикрыла Аришеньку одеяльцем, пристально всматриваясь в лицо спящего ребенка, показавшегося в эти минуты Семену Андреевичу необычайно прекрасным.
– Давно вы у нас не были, — наконец оторвалась она от кроватки.
– Да, — угрюмо отозвался Семен Андреевич.
– А мне даже и угостить вас нечем, — забеспокоилась она. — В прошлый раз вы пили у меня чай, да еще с вареньем, а сейчас и варенья нет…
– Пустяки, — заметил Семен Андреевич.
– Все-таки неудобно перед гостем, — посмотрела Фрося на него все еще радостными глазами. — Да куда же вы, обождите! — воскликнула она, увидев, как Семен Андреевич вдруг круто повернул и, не сказав ни слова, почти выбежал из комнаты…
Он прошел прямо на здоровый двор, минуя все бараки, никого не замечая и не отвечая даже на приветствия встречающихся людей. Пройдя клуб, свернул вправо, направился к мастерским. Спустя полчаса снова показался на здоровом дворе, но на этот раз в сопровождении Маринова. Шел быстро, направляясь прямо к директорскому дому, время от времени поглядывая на Маринова. Тот был чем-то озадачен.
В кабинете все еще занимался Лещенко. Увидя вошедших, он отодвинул бумаги, пригласил сесть. Семен Андреевич снял пальто, опустился в кресло. Лицо его было бледно, губы дрожали. Маринов озабоченно присел на стул у письменного стола.
– Фу, — вздохнул Семен Андреевич. — А знаете, товарищ доктор, ведь так продолжаться дальше не может. Дальше допускать этого нельзя, — уставился он на Лещенко.
– Чего нельзя допускать?
Но Семен Андреевич не ответил и, поглаживая русые длинные волосы, чуть-чуть скосил глаза на Маринова, точно ему хотелось проникнуть в его мысли. Тот продолжал сидеть молча. Мягкие глаза Маринова смотрели мимо Лещенко как-то смущенно, неловко.
– Это надо кончать, и сегодня же, сейчас, товарищ доктор, — забеспокоился Семен Андреевич. — Этого допускать дальше невозможно.
Лещенко смотрел на Орешникова с недоумением.
– Простите, но я не понимаю, о чем идет речь…
– Ну вот и не знаете…
– К моему сожалению, не знаю…
– В таком случае я вам скажу, — решительно поднялся Семен Андреевич, бросив на Маринова быстрый взгляд, — речь идет о нарушении закона, нашего, советского закона, — подчеркнул он.
– Нарушение закона? — приподнялся Лещенко от неожиданности и перевел глаза с Семена Андреевича на Маринова