Прокаженные
Шрифт:
– Да, закона, — отчеканил Семен Андреевич, блеснув глазами. — У вас есть что-нибудь такое, в чем можно было бы выкупать детей?
– Каких детей?
– Ну вот, опять вы не понимаете…
– Фу ты, — вздохнул Маринов, которому, видимо, начинал надоедать этот разговор. И мягко сказал:- Надо, Евгений Александрович, созвать совещание актива служащих.
Теплый голос Маринова успокоил Лещенко.
– Это по поводу нарушения закона? — спросил он. Маринов посмотрел на Орешникова и, вынув платок, принялся вытирать лицо.
– Товарищ Орешников доложит, — сказал Маринов уклончиво, — он нам разъяснит — что и как. Созывайте, Евгений Александрович, совещание.
Через полчаса в том же кабинете собрался весь актив лепрозория: лекпом Плюхин, завхоз Пыхачев, заведующий аптекой Клочков, Вера Максимовна, Серафима Терентьевна, Белоусов, Катерина Александровна, врач Сабуров и другие. Лещенко выбрали председателем
– Я отниму у вас, товарищи, всего несколько минут, — начал Семен Андреевич, бегая глазами по кабинету. — В то время, когда страна наша требует от всех своих граждан строгого соблюдения всех советских законов, у вас, в лепрозории, производится преступное нарушение их.
– Ты дело давай, главную суть, — нетерпеливо вмешался Маринов.
– Прошу, товарищ Маринов, меня не перебивать, — с достоинством посмотрел на него Семен Андреевич.
– А ты дело давай, — добродушно подтвердил тот.
– Гм, как будто я и взаправду — без дела, стараясь скрыть обиду, отозвался Семен Андреевич.
– Ну ладно, только не сердись, — махнул рукой Маринов и принялся рассматривать на стене портрет Ганзена.
Все сидели молча, решительно не понимая о каком «преступлении» говорит «шеф», но не перебивали, ждали.
– У вас, товарищи, в полном загоне наша советская общественность.
Правда, вы работаете, но работа ваша ушла только в один бок. У вас все ушло только на медицину, вы ограничиваетесь только одной частью работы — лечебной. А кроме того, есть ведь еще другая сторона: жизнь, быт, личные интересы людей, гражданские ваши обязанности…
– Это вот верно, — поддержал Маринов.
Семен Андреевич сделал вид, что не расслышал реплики, и продолжал:
– Ведь больные не только болеют, лечатся и думают о своей проказе, они еще живут — едят, ходят, работают, чем-то интересуются, они ведь живые люди, такие же, как мы. А что вами сделано и делается в этом направлении? Что сделали вы для того, чтобы они интересовались не только своей проказой, но и всей жизнью на всем земном шаре и чувствовали себя не прокаженными, а только временно выбывшими из строя? Я должен сказать, товарищи, что в этом направлении вами не сделано и не делается почти ничего. Ну, взять хотя бы такой пустяк, как стенная газета. Где газета? Ее нет. А где у вас самокритика? Нет. Сколько раз в лепрозории устраивались общие собрания? В два года один раз…
– Правильно, — горячо поддержала его Катерина Александровна, — что и говорить…
– Безусловно! — подтвердил на весь кабинет Клочков.
– А отсюда и беда, — продолжал Семен Андреевич, чувствуя, как он начинает овладевать вниманием собрания, попав в самое чувствительное его место, и оттого принимая тон еще более решительный, непреклонный. — Отсюда и нарушение советских законов, отсюда самое преступление.
– Ты опять уклонился, — подсказал ему Маринов, снова на одно мгновение смутив Семена Андреевича. Однако смущения его не заметил почти никто.
– Ведь так, товарищи, нельзя, — продолжал он.
Клочков, сидевший все время позади, тихонько поднялся со своего места и направился было к выходу, но его заметил Семен Андреевич.
– Куда это вы, товарищ?
Клочков растерянно остановился.
– А я так… промяться… Я не ухожу…
– Уж лучше садитесь. Нам надо поговорить.
– В таком случае, — вдруг брякнул Клочков, отчего-то покраснев и страшно смутившись, — позвольте мне слово…
Семен Андреевич умолк и с удивлением взглянул на него.
– Пожалуйста, — ласково разрешил он.
– Что ж тут такого? — еще более конфузясь и торопясь, начал Клочков. — Я понимаю: вам все известно, товарищ Орешников, и скрывать тут нечего…
Ладно. Но позвольте вам доложить по совести, что никакого преступления тут нет. Ну, если перед завтраком или перед обедом хлопнешь рюмку-другую… Ведь это не такой уж большой ущерб. А если что, я готов даже оплатить.
Привычка-с, знаете… Не могу… А достать, как сами видите, тут негде, кроме как…
– Так, так, ну и что же? — весьма заинтересовался Семен Андреевич, видимо совершенно не понимая мысли заведующего лепрозорной аптекой.
Кто-то среди собравшихся усмехнулся.
– Я говорю, что тут нет ничего особенного, — окончательно растерялся Клочков, — я думаю, что от одной — двух рюмок государство не обеднеет.
– Каких рюмок? — подался вперед Семен Андреевич, впиваясь глазами в Клочкова.
– Ну вот, — вытер тот лицо. — Будто не знаете. Ведь вы же о спирте?
– О спирте? — изумился Семен Андреевич.
Клочков растерянно смотрел на него, перебирая пальцами полу своей толстовки. Он начинал понимать, что Семен Андреевич имел в виду вовсе не спирт.
– О каком спирте вы говорите? — нахмурившись, повторил Орешников.
– О казенном! — громко и язвительно подсказал Белоусов. — Спиритус вини.
– А я бы попросил вас помолчать, — вдруг озлился Клочков, метнув в сторону Белоусова недружелюбный взгляд.
– То есть как это помолчать? — с достоинством заговорил Белоусов. — Вы расхищаете народное достояние — спирт, который должен идти на лечебные надобности. От вас всегда разит за целую версту… Вот и сейчас нос красный.
Я сам видел, как третьего дня вы изволили цедить из бутылки себе в пузырек.
Рюмочку-другую! — насмешливо воскликнул Белоусов. — Сегодня рюмочка, завтра рюмочка, а подсчитайте, сколько этих рюмочек получается в годовом итоге.
Подсчитайте! — прокричал он и ткнул пальцем в сторону, где сидел ошеломленный Клочков.
Тот вытирал платком лицо. Потом тяжело и неловко поднялся, уперся глазами в спину Белоусова и обмахнулся платком.
– Хе-хе… — вдруг растерянно усмехнулся он, но тотчас же лицо его надулось, он покраснел еще больше. — Позвольте-с, — вполголоса пробормотал он. — Позвольте-с, милостивый государь. А кто вы такой, разрешите вас спросить? Государственный контролер? Следователь? — В этом месте голос его прыгнул на самую высокую ноту. — А кто, позвольте вас спросить, семнадцатого февраля текущего года отправил в город окорок? Это что такое? Извините, это уже не одна — две рюмки спирта, а целый окорок!
– Какой такой окорок? — повернулся к нему Белоусов, явно смутившись.
– Бараний-с… От молодого барашка-с, — подмигнул Клочков.
– Н — не знаю, — пожал плечами Белоусов.
– А я знаю. Да, знаю, — отчеканил Клочков. — Семнадцатого февраля вами было упаковано в мешок два задних окорока от казенного барана и переправлено в город. Один был взят вами, другой — завхозом Пыхачевым. И без ведома начальства. Докажите: проведены эти два окорока где-нибудь в книгах? А я утверждаю, что ни в каких ваших книгах эти два окорока не проведены. Да-с, не проведены, — снова ехидно подмигнул он. — Вы послали свой окорок гражданке Крысиной, а гражданин Пыхачев велел передать какой-то Матрене Кузьминичне, проживающей по улице Коммуны, дом номер двадцать три. По книгам не проведены-с, — резко заключил он и опустился.