Прокаженные
Шрифт:
Петя вошел, озираясь по сторонам. За три года пребывания в лепрозории он вырос, возмужал. На верхней губе появился пушок. Выздоровление его началось еще года полтора назад, но шло медленно, делая скачки то вверх, то вниз. У него начинался, по-видимому, туберкулез. И только в последние шесть-семь месяцев узлы пошли на убыль, а месяц назад микроскопическое исследование не обнаружило бактерий.
Он стоял перед врачами весело, жизнерадостно, слегка краснея оттого, что его заставляют раздеваться в присутствии женщин.
– Ну, что? — закончив осмотр, сказал Сергей Павлович. — Домой хочешь?
Петя пожал плечами.
– Ладно, — нахмурил брови Туркеев, замечая его нерешительность, — мы подержим тебя еще месяца два, а потом — как тебе будет угодно.
– Хорошо, — согласился Петя. Он оделся и вышел.
Дело в том, что Сергею Павловичу, хотя и уверенному в выздоровлении Пети, все же не понравилось что-то в анализе. Кроме того, вызвала сомнение чувствительность одного пальца на левой ноге. Взвесив все это, он решил задержать Петю еще на два месяца. К тому же и самого Петю не особенно, кажется, тянуло в город.
– Рыбакова, — позвал Сергей Павлович. — Где же это ты, матушка, изволила пропадать? Вчера мы комиссию из-за тебя отложили… Что это такое? Как это понять? — поджал он губы, сердито посматривая на маленькую, вертлявую женщину с подвижным лицом и бегающими глазами.
Женщина виновато улыбнулась, показав несколько золотых зубов.
– Признайся, где ты была? — допытывался Туркеев.
– В город ездила, Сергей Павлович, — забегали ее глаза. — Хлопоты…
– Хлопоты… — передразнил он ее. — Эти хлопоты вот где сидят, в печенке.
Раздевайся, — и он постукал стетоскопом по своей коленке.
– Вот видишь, — уселся Сергей Павлович на табуретку. — Сколько ты прожила у нас?
– Четыре с половиной года.
– Ай-яй-яй! — покачал он головой, точно и на самом деле не знал, сколько прожила Рыбакова в лепрозории. — Четыре с половиной года! Вот видишь, а если бы не бегала, то и в два уложилась бы. А все ветреность, легкомыслие…
Она пожала плечами.
– Как решила: уезжать?
– Уезжать, — вырвалось у нее. — Ведь четыре с половиной года!.. Хоть последние годики пожить, а там старость наступит — не поживешь, — и в тоне ее прозвучало что-то истерическое.
– Ну, поезжай, поживи, — улыбнулся Туркеев. — А Влас как?
– Как же Влас, — вздохнула она. — Власу некуда деваться. Буду приезжать, навещать буду… Только позвольте, доктор, завтра же ехать.
– А по мне — хоть сегодня…
Болезнь Сони Рыбаковой имела интересную историю.
В тот год, когда Сергей Павлович принял дела лепрозория, она приехала навестить прокаженного мужа. Повертелась на обоих дворах, а перед отъездом явилась к Туркееву показать, как она говорила, "родимое пятно", которое темнело у нее на бедре. Может быть, Соня и не обратила бы на пятно внимания, если бы оно не побаливало.
Туркеев сразу же поставил диагноз. Головная боль, изредка повышающаяся температура, жалобы на желудочные боли, сонливость… Конечно, если бы речь шла о человеке, который не имел соприкосновения с прокаженными, то эти признаки при постановке диагноза не имели бы никакого значения. Но Рыбакова жила несколько лет с прокаженным мужем.
– У вас, батенька, того… проказа, — сказал он вяло.
Она как будто не поняла, пожала плечами, точно не усматривала в этом ничего худого.
– Какая ж, доктор, это проказа, ежели одно только пятнышко, да и то, поди, родимое, — пыталась она опровергнуть его диагноз.
– Это проказа, — повторил он твердо.
– Вот вам и раз, — обиделась она, — как будто я сама не знаю, что это родимое пятнышко, как будто я такая уж дурная и в своей жизни не видела прокаженных… Я-то ведь хорошо знаю, какие они бывают… Поди, жила пять лет с мужем, насмотрелась…
– Давайте лучше сделаем так, — решительно сказал. Туркеев, — оставайтесь, полечим мы вас тут годика два — и я надеюсь…
– Нет уж, доктор! — чрезвычайно заволновалась она. — И даже не надейтесь, не будет этого… зачем мне тут оставаться… Не хочу!
– Но, батенька, для вас же лучше…
– Не хочу! — глухо отозвалась она, начиная, по-видимому, уяснять, какое у нее "родимое пятнышко". — Я хочу, доктор, побыть еще на воле…
И, выскочив из кабинета с такой поспешностью, будто ее преследовали, она кинулась за ворота, не попрощавшись с мужем и даже забыв у него свою сумочку. С тех пор ее не видели года полтора.
Будучи в городе, Сергей Павлович случайно встретил Рыбакову на улице.
Она пыталась улизнуть, но Туркеев уже заметил ее.
– Что вы делаете, батенька? — рассердился он. — Ведь пропадете же! Ведь упускаете благоприятный момент…
– Не пропаду, доктор, — смутилась она. — У меня ведь… не проказа.
– А что? — возмутился Туркеев.
– У меня эритема, — вызывающе посмотрела она на него, — все доктора говорят: не проказа, а эритема…
– Батенька, а я вам говорю, что у вас не эритема, а самая настоящая проказа, — побагровел он от досады, — немедленно поезжайте в лепрозорий, и будем лечиться… Лечиться, будем, матушка!.. Не морочьте голову, а завтра же приходите ко мне, и я вас подвезу…
Она пообещала, но не пришла.
Через несколько месяцев Туркеев снова вспомнил о ней в связи с лечением мужа. Он спросил Власа Рыбакова о жене, но тот замялся, сказал, что ему неизвестно даже, где она проживает. Сергей Павлович понял: Рыбаков говорит неправду.
Чувствуя не только ответственность перед законом, но и моральную обязанность врача, Туркеев рассердился и послал запрос в адресный стол. Но оттуда ответили: Рыбакова в городе не проживает.
Получив эту бумажку, Туркеев сердито вертел ее в руках. Он догадался: виноват не адресный стол — «штучки» исходят из самой Рыбаковой: она сознательно скрывает свой адрес, страшно боясь, как бы ее принудительным образом не отослали в лепрозорий. И понял он, кроме того, уже не как врач и исполнитель закона, а по-человечески, что Рыбакову пугает перспектива стать признанной, ей жутко переступить страшный порог больного двора. Она ведь хочет "пожить на воле", без клейма, хоть еще немного пожить…
Туркеев махнул на нее рукой.
– Разве сумасшедших можно убедить, — сказал он как-то Рыбакову, зная, однако, что все поведение его жены происходит далеко не от сумасшествия.
И ровно через два с половиной года после того, как она пришла показать Сергею Павловичу "родимое пятно", Соня явилась в лепрозорий. Пришла она добровольно, выглядела изнуренной, затравленной. Все тело было осыпано язвами, узлами. Туркеев не сказал ни одного слова упрека. «Эритема», которую находили у нее "все врачи", стоила и ему и ей почти четырехлетнего напряженного труда…