Чтение онлайн

– Ежели вы позволите, — неуверенно смотрит на него Голубков, — то я поеду к себе на Дон.

– Поезжай, батенька… Имеешь теперь полное право. Теперь ты вольный казак, братец… Только через три-четыре месяца не забывай все-таки врачей, показывайся…

Выражение лица и тон Туркеева окончательно успокаивают Голубкова. Он пытается сказать что-то, но в ту минуту на пороге появляется Филиппов, и Голубков молча уходит, громко стуча сапогами.

Филиппов окидывает присутствующих любопытными глазами, плутовато задерживает их на Вере Максимовне и, не дожидаясь приглашения, быстро начинает раздеваться.

Все знают, что Филиппову, еще молодому парню, не хочется покидать лепрозорий. Он обжился, привык, пьет, развратничает.

С Филипповым у Веры Максимовны связаны некоторые воспоминания.

Когда она впервые въезжала в ворота лепрозория, понятие о жизни прокаженных у нее было такое, как у школьника, знающего о жизни обитателей Новой Гвинеи по картинкам учебника. Она с горечью жаловалась впоследствии Туркееву на то, что студентам-медикам ничего не говорили о проказе и о прокаженных, и они знали о ней по окончании медицинского института столько, сколько могут дать двадцать строчек из лекции профессора, говорившего о кожных болезнях. Ехала она сюда и подумывала: "А вдруг заражусь?" А вдруг тут не так, как привыкла она представлять прокаженных? Она не знала даже о существовании двух дворов — больного и здорового.

У самых ворот ее встретил человек в белой рубахе, подпоясанный шелковым пояском, в шляпе, цветущий, веселый. Он играл с Султаном. Вера Максимовна попросила его помочь снять с линейки чемодан. Тот засмеялся и по-мальчишески охотно принялся хлопотать с чемоданом, будто обрадовался неожиданному развлечению. "Наверное, санитар какой-нибудь или дворник", — мелькнуло тогда у Веры Максимовны.

– А где тут помещаются больные? — спросила она.

– Там, — и человек махнул неопределенно рукой, лукаво посматривая на нее. Взял чемодан, понес.

– Давно вы тут работаете?

– Давненько… Года два, поди, работаем.

– И не боитесь?

– Чего ж бояться? — посерьезнел он. — Живут, поди, не волки, а люди.

– Ну, а заразиться не боитесь?

– А ежели даже и заразиться, то что ж тут такого? Пустяки.

– Неужто так-таки и не боитесь? — удивилась она. А он вдруг остановился, посмотрел как-то насмешливо.

– Вы видели когда-нибудь, барышня, прокаженных?

– Видела.

– А какие они?

– Полно. У вас-то их, вероятно, много.

– Да, их у нас хватает, — весело согласился он.

– А как вы с ними общаетесь? Ведь все-таки… Говорят, будто правила предписывают разговаривать с ними на расстоянии пяти шагов, не меньше…

– Куды там! — воскликнул он. — Не пяти, а тридцати, и то, поди, заражаются.

– Заражаются? — изумилась она.

– Заражаются, — авторитетно подтвердил он, — немного, не часто, а бывает — по одному, по два в месяц. Вчера был здоровым и на здоровом дворе жил, а нынче, смотришь, уж несет пожитки туда. Значит, и ему — крышка.

Это открытие поразило ее необычайно. Никогда не приходилось слышать о столь частых заболеваниях обслуживающего персонала.

– Но как же врачи и… все остальные, — дрогнул ее голос.

– А так: когда им приходится по делу идти, туда, они надевают костюмы, есть такие костюмы из резины, и на лицо маску — тоже резиновую; и на руки перчатки — тоже резиновые… А иначе нельзя, — степенно продолжал он. — Ежели вы не в таком костюме, избави бог видеть прокаженного… Такой уж климат тут: как встретит здоровый прокаженного, да, упаси бог, без резинового костюма, так, смотришь, и тащит потом пожитки на больной двор. Ужасть какая!

Однако мы пришли, — остановился он. — Вам вот в эту калитку и в ту дверь, во вторую, направо. А я пойду, — и он опустил чемодан.

– Ну, спасибо, — сказала она, чувствуя, как падает ее голос.

– За что спасибо? Завсегда рады, — усмехнулся он, пристально смотря на нее. — А за сим — до свиданья, — и протянул ей руку.

Она подала руку.

– Ежели надо в чем помочь, — продолжал он, смотря на нее пристально и все еще почему-то усмехаясь, — принести, скажем, вещь какую или мебель починить, завсегда готов-с. Пошлите только на больной двор, туда, к прокаженным, и спросите прокаженного Кирилла Филиппова — явлюсь немедля.

Всегда готов-с. До свиданья.

И, не сказав больше ни слова, пошел на больной двор.

Только в ту минуту ей стало ясно, что он смеялся над ней, шутил — и про заражение, и про резиновые костюмы, и про «климат». Все эти небылицы он разрисовал перед Верой Максимовной потому, что заметил ее страх. Долгое время потом она не могла смотреть на Филиппова без стыда. И если впоследствии доктор Туркеев обвинял ее в слишком легкомысленном обращении с больными и неосторожности, то решительную роль сыграла в том первая встреча с Филипповым. В душе-то, может быть, она и опасалась немножечко, но с той минуты ей уже ради «принципа» хотелось доказать всем, что она не боится проказы. Ей почему-то ужасно важно было не показать Филиппову, будто она боится. Наоборот, ей хотелось всюду и перед всеми подчеркнуть свое презрение к опасности

Спустя три дня после приезда они снова встретились. Филиппов вежливо поклонился, улыбнулся:

– Почему же вы не в резиновом костюме да без маски?

За все время болезни Филиппов убежденно думал, что он совершенно здоров, и чувствовал себя нисколько не хуже, чем любой обитатель здорового двора, если бы не вынужденное житье его на больном дворе, в обществе «настоящих» прокаженных — таких или вроде таких, как Макарьевна, Феклушка, Протасов, и «ненастоящих» — как он.

Он брезговал теми, морщился при виде их, остерегался жить с ними под одной крышей, встречаясь, избегал разговаривать с ними, прикасаться к ним.

Он постоянно вертелся на здоровом дворе, как бы имея на это полное законное право.

Раздевшись донага, Филиппов выпятил вперед круглую грудь и, играя мускулами, стоял перед консилиумом, демонстрируя врачам силу и здоровье.

Осмотр длился недолго. Филиппов был здоров.

– Можешь идти, — сухо сказал Туркеев, когда тот оделся.

Но Филиппов медлил и, достав папиросы, фамильярно закурил.

– Здесь курить нельзя, — строго заметила ему Вера Максимовна.

– Извиняюсь, — и он потушил папироску о подбор сапога.

– Ну, — уставился на него Сергей Павлович.

– Доктор, позвольте мне еще остаться здесь месяца три?

– Нет, не позволю, — с неудовольствием отозвался Сергей Павлович, зная, что Филиппову не хочется уходить отсюда по ряду причин: тут у него и шашни, и на казенном пайке ему отлично живется. Кроме того, он привык лодырничать, увиливает от всякой работы — Почему, Сергей Павлович?

– Не могу, — буркнул Туркеев. — Человек ты теперь здоровый, вольный… А здоровых мы не имеем права держать на больном дворе.