Чтение онлайн

Верейский вздохнул.

– Я не хотел бы быть пристрастным, но Набоков иронизирует вполне обоснованно: "Его жениховство - с легким немецким оттенком, с шиллеровскими песнями, с бухгалтерией ласк: "расстегивал сначала две, после три пуговицы на её мантилье..." В одном месте дневника он, прокручивая в голове варианты своего будущего супружества, описывает и тот вариант, который ждёт его на самом деле. "Играет ли она мною? Может быть, - клевещет на неё мое необузданное малодушие, - она просто видит в тебе простяка, который без памяти влюблен в неё и с которым она может делать, что ей угодно - ведь это дар божий! Ей хочется выйти замуж. Она имеет надежды что, может быть, посватает её кто-нибудь, кто кажется ей лучше тебя, напр. Палимпсестов. Но как девушка весьма умная видит, что это нелегко; может быть это будет, может быть это и не будет. А ей хочется выйти замуж поскорее. Ну, вот она и взяла тебя про запас - будет приискивать себе женихов, увидит, что нет возможности выйти ни за кого, кроме тебя, ну, нечего делать, пойду за этого глупенького простячка. Он мне вовсе не нравится. Что ж такого? Можно будет жить и с ним, потому что он будет моим лакеем. Я буду им управлять. Он мне не будет мешать ни в чем, я с тем и пойду, и так буду держать его, чтобы он не смел ревновать и, одним словом, все-таки жить с послушным мужем лучше, чем жить с нетерпящею меня матерью. Итак, я игрушка её, я запасной дворянин, я лицо, о котором говорится в пословице: за неимением маркитанта служит и булочник.

Но положим, что, наконец, и не найдется другого жениха. Она выйдет за меня. Что тогда будет? Она будет вести себя так, как ей вздумается. Окружит себя в Петербурге самою блестящею молодежью, какая только будет доступна ей по моему положению и по её знакомствам, и будет себе с ними любезничать, кокетничать; наконец, найдутся и такие люди, которые заставят её перейти границы простого кокетства. Сначала она будет остерегаться меня, не доверять мне, но потом, когда увидит мой характер, будет делать все, не скрываясь. Сначала я сильно погорюю о том, что она любит не меня, потом привыкну к этому положению, и я буду жалеть только о том, что моя привязанность пропадает неоцененная, т.-е. знать её она будет, но будет считать её не следствием нежности и привязанности и моих убеждений, а следствием моей глупости, моей ослиной влюбленности. И у меня общего с ней будет только то, что мы будем жить в одной квартире и она будет располагать моими доходами.

Я перестану на это время любить её. У меня будет самое грустное расположение духа. Но быть совершенно в распоряжении у нее я не перестану. Только в одном стану я тогда независим от нее: некоторою частью денег я буду располагать сам, не передавая их ей - буду употреблять её на посылки и подарки своим родным. Что будет после? Может быть, ей надоест волокитство, и она возвратится к соблюдению того, что называется супружескими обязанностями, и мы будем жить без взаимной холодности, может быть, даже, когда ей надоедят легкомысленные привязанности, она почувствует некоторую привязанность ко мне, и тогда я снова буду любить её, как люблю теперь.

Другой источник - мне говорят: "Она истаскана сердцем, она растеряла свои чувства и уже неспособна любить". Это на меня не действует, потому что я ставлю себя выше других, и их мнения для меня не имеют никакого весу. Я способнее, чем они, понимать таких людей, как Ольга Сократовна; я выше по ясности взгляда, я лучше понимаю эти вещи. Милые мои, вы говорите благородно, предупреждая меня, что вам кажется вот как. Но вы в сущности люди с грязною душою, вы не можете понимать, что такое за разница между любезничанием, которое не касается до сердца, и между сердечною привязанностью..."

Что таить, брак получился несчастный, и ему осталась роковая, смертная тоска, составленная из жалости, ревности и уязвленного самолюбия. Старухой она любила вспоминать, как в Павловске на рысаке перегоняла вел. кн. Константина, откидывая вдруг синюю вуаль и его поражая огненным взглядом, или как изменяла мужу с польским эмигрантом Савицким, человеком, славившимся длиной усов: "Канашечка-то знал... Мы с Иваном Федоровичем в алькове, а он пишет себе у окна". "Канашечку жаль, говорит Набоков, очень мучительны, верно, были ему молодые люди, окружавшие жену и находившиеся с ней в разных стадиях любовной близости, от аза до ижицы. Да, жалко его, - а всё-таки... Ну, вытянул бы разок ремнем, ну, послал бы к чёртовой матери, или хотя бы вывел со всеми грехами, воплями, несметными изменами в одном из тех романов, писанием которых он заполнял свой тюремный досуг. Так нет же! Любовников нет, есть только благоговейные поклонники, нет и той дешевой игривости, которая заставляла "мущинок", как она выражалась, принимать её за женщину ещё более доступную, чем была она, а есть только жизнерадостность остроумной красавицы. Легкомыслие превращено в свободомыслие, а уважению к бойцу-мужу дана власть над всеми её другими чувствами, и в "Что делать?" "она" тоскует среди лубочных ветреников по арестованном муже..."

– Во-первых, вы залезли в грязное бельё, а, во-вторых, вы несправедливы к нему, - заметил Голембиовский.
– Если он сумел предвидеть своё будущее, то законченным дураком явно не был...

– Вы правы, Борис Вениаминович, - согласился Верейский, - он не проносил ложку мимо рта и руки мимо кармана, знал грамоте и умел сложить два и два. И даже переводил и читал умные книжки. Но под умом я привык понимать нечто иное... Это постижение сути вещей и явлений, людей и отношения других к себе, - всё то, на что Николай Гаврилович был просто слеп.

– Что до грязного белья в браке - мы просто смеемся над сочиненной семейной легендой, - снова подал голос Ригер, - Кстати, он еще и философ. По Чернышевскому фактором, формирующим мораль, являются "естественные потребности, привычки и обстоятельства". Удовлетворение потребностей устранит препятствия расцвету личности и причины нравственных патологий, для этого нужно изменить сами условия жизни через революцию. Не знаю, как вам, а мне сразу вспомнились Стругацкие: "А все потребности модели будут материальными?" Также этот философ утверждает, что индивидуум "поступает так, как приятней ему поступать, руководится расчётом, велящим отказываться от меньшего удовольствия для получения большего удовольствия", и так он достигает пользы, то есть становится "новым человеком", идеалы которого - служение народу, революционный гуманизм, исторический оптимизм... Тут я согласен с Алексом, взгляды его умом тоже не отличаются.

– Господи, да что же это?
– возмутился Голембиовский, - Шурик, скажите же своё слово...

– Он почти три года провозился ... с перпетуум-мобиле, - невольно подлил масла в огонь Муромов.
– Созданием вечного двигателя Чернышевский рассчитывал "поставить себя величайшим из благодетелей человечества". С лета 1849 года до января 1853 промучился, потом записывал в дневнике: "...решился бросить все это и решился уничтожить все следы своих глупостей, изорвал письмо в Академию Наук... все чертежи и расчеты..."

– Ещё бы квадрату круга вычерчивал, идиот...
– прошипел Ригер и снова опрокинул стопку. Глаза его лучились.

Муромов полистал свои записи.

– Он усвоил начала диалектики Гегеля и позитивизм Фейербаха. Ему были близки идеи теоретиков французского утопического социализма, а у Бентама он позаимствовал теорию разумного эгоизма. Из этих пестрых источников им и была составлена впоследствии "революционно-демократическая идеология". Своего там, как и в диссертации, ничего нет...

Голембиовский зло и иронично хмыкнул. Верейский же кивнул и дополнил:

– В записных книжках Достоевского мелькают недобрые заметки: "Г-н Чернышевский тешится тем, что подзывает к себе пальцем всех великих мира сего: Канта, Гегеля, Альбертини, Дудышкина и начинает их учить по складам. Эта потеха очень невинная и, конечно, очень смешная, она напоминает Поприщина, вообразившего, что он испанский король. Ведь мы знаем, что такое г-н Чернышевский. Г-н Чернышевский что-нибудь вычитает и ужасно обрадуется новому знанию - до того обрадуется, что ему тотчас же покажется, что другие ещё ничего не знают из того, что он узнал. Он так и сыплет познаниями и учит всех бе-а-ба. У г-на Чернышевского всё значат книжки, и прежде всего книжки...".

– Господа, это чёрт знает, что такое, вы пристрастны и глумливы, - осадил молодых коллег Голембиовский, - Шурик, выскажитесь как надо, Бога ради.

Он снова застал Муромова, поедающего бутерброд, врасплох, тот растерянно пожал плечами, но проронил:

– Жизнь Чернышевского бедна событиями. Публика лица его не знала. Его нигде не видели. Уже знаменитый, он оставался как бы за кулисами. После защиты диссертации второй раз он появился на публике на похоронах. Дело в том, что в эти годы в жизни Чернышевского появляется друг - Добролюбов. Последний, как уверяет Набоков, был "топорно груб и топорно наивен", что до Чернышевского, он был скорее топорно туп и топорно примитивен, что же удивляться, что они быстро ощутили родство душ? Замечу, кстати, что А. Златовратский свидетельствует, что еще в институте Добролюбова фамильярно звали: "Николка" и "чёрт"...