Проклятие Айсмора
Шрифт:
Винир сделал несколько шагов — под каблуками скрипнули доски.
— Нет, наивная моя Ингрид, правда о королевской крови утопит Бэрра в его же собственной. Твоя правда его не спасет, иначе я бы сам, не дожидаясь твоих находок, придумал бы ему эту родословную. Или другую, не менее убедительную.
— Я не понимаю вас, господин винир. Я ничего не придумала!
— Ты плохо слушаешь, что тебе говорят, — снова вздох, полный печали и упрека. — Правда в том, о чем твердит каждый третий житель Города темных вод. Если Бэрр — потомок королей, то он имеет силу для проклятий. И ты предлагаешь этому каждому третьему дать в руки оружие в виде твоей правды? И против кого? Против твоего обожаемого Бэрра! Не отпирайся — испытывай ты к нему чувства даже в десять раз меньшие, и будь я даже в десять раз менее проницателен — и тогда бы не ошибся.
— Но я не…
— Так что получается с твоей правдой? Она лишь подтвердит, что с его слов и призывов на нас обрушилась буря, какую не всякий житель припомнит…
— Но ведь это не так! — отчаянно выкрикнула Ингрид, прервав винира.
Секретарь покрылся холодным потом сразу от двух вещей: Бэрр — потомок королей Севера! А негодная Ингрид смеет спорить с главой города!
— Что, не было бури?!
— Нет-нет, я хотела сказать…
— Я-то тебя понимаю. Ты хотела сказать другое. Ты хотела сказать, что Бэрр не проклинал город, что он не способен на такое зло. Но кто об этом знает? Кто поверит этому? Говорят, Бэрр и есть наше озерное чудовище. Если правда про кровь, то и это решат, что правда. Я и ты — двое, которые хотят ему добра. Но если ты хоть кому-то еще скажешь то, что сказала сейчас мне, то убьешь его своей правдой!
— Но почему? Почему?! — воскликнула Ингрид со слезами в голосе.
— Потому что его королевская кровь — это та мощь, про которую уже думают, как про зло. Впервые в народе вспомнили про силу слова королей, и под какой же случай?! Под проклятие, что упало с небес, разрушило дома и унесло жизни!
Послышались громкие, тяжелые шаги. Винир ходил туда-сюда напротив окна, значит, волновался и злился.
— Хорошо еще, что женщины со своими плотвичными мозгами не суются в политику. Иначе довели бы до смерти лучших горожан.
По мягкости тона секретарь понял, что начальник обращается к дереву. В разлившейся тишине было слышно, как архивариус судорожно дышит и всхлипывает.
— Не плачь, моя дорогая Ингрид. Ты все сделала правильно, моя девочка, делай так и дальше. Не сможешь забыть о предках Бэрра — молчи о них. Сейчас ступай, мне нужно побыть одному и подумать. Раз уж в заботе о судьбе Бэрра без смертоубийства я остался один-одинешенек, то и решать мне надо одному за всех вас.
— Господин винир, — начала Ингрид срывающимся голосом, — я ведь считала…
— Я верю, верю, что ты считала. Что ты трудилась, старалась, хотела как лучше. Я верю. И ты мне доверься. Я помогу Бэрру, как уже помог, и уберегу его от опасностей, как уже уберег, — сказал он громче, но одновременно мягче, по-отечески. — И в знак моего одобрения у меня есть для тебя важное поручение.
Ингрид шмыгнула носом вместо ответа.
— Не волнуйся милая Ингрид, я не стану предлагать того, что ты из наивных представлений о чести считаешь доносами.
— Господин винир…
— И не смотри на меня так возмущенно. Я перед тобой честен и ценю тебя. Слишком мало подле меня преданных людей, способных не врать и ничего не утаивать. Так помоги мне и Бэрру.
— В чем, милорд?
Зашуршали бумаги.
— У меня стол завален донесениями о моем помощнике. Но можно ли всему этому верить? — тяжелый усталый вздох. — Мне пишу, что он безумен, что хочет власти и моей смерти, и что ему на руку все эти волнения в народе. Даже о том, он сам пустил слух о королевской крови!
— Но это же ложь!
— Ложь, конечно, ложь, моя дорогая Ингрид! Бунтовщика и смутьяна должно казнить, чего я не делаю. Про меня же злые языки говорят, что я бездействую. Мне тоже надо знать только правду.
— Чем я могу помочь, господин винир? Не томите!
— Не плачь, милая. Будь смелой и сдержанной. Я прошу тебя отправиться прямо сейчас в тюрьму к Бэрру, поговорить с ним и разузнать, в каком он настроении… Я угадал, не так ли? Ты и сама хотела просить меня о свидании с ним?
Судя по рваным вздохам, Ингрид едва сдерживала слезы, но держалась.
— Глаза любящей женщины увидят истину вернее всего, — с улыбкой в голосе произнес винир. — Иди к нему, посмотри на него, поговори с ним… Я знаю, ты умница, у тебя хорошая память. Ночью запиши все — как он выглядит и все-все слова, даже те, которые ты не поймешь. Завтра с рассветом я буду ждать тебя здесь же. Даже домой не пойду — волнение не позволит мне уснуть. Разрешение будет.
Ингрид ответила неразборчиво.
Выдержки у женщин ненадолго хватает, когда плакать хочется очень сильно. Вышла, приоткрыв одну створку. Опустила лицо без кровинки, и вскоре стук ее каблучков стих в коридоре совсем.
— Всех гнать! — раздалось из кабинета.
Винир сам высунул руку, поймал блестящую ручку и с таким треском захлопнул дверь, что каменное здание ратуши чуть было не рассыпалось в прах.
Секретарь на цыпочках подкрался к многострадальной двери и опустился на колени, приставляя глаз к сквозной замочной скважине.
Винир стоял у окна боком и твердил что-то себе под нос. Продолжил громче, принялся ходить по кабинету и в конце концов перешел на крик и почти бег, словно бы гонялся за кем-то.
Он орал громче рыбака, которому сообщили о новом налоге. Он крыл город выражениями, которыми не всякий стражник может похвастаться. Он сорвал с головы шапку и грозил ей кому-то так яростно и зло, словно этот кто-то был чудовищем, а сам винир — доблестным воином, вызывающим чудовище на честный бой.
— Не будет ему багров! Отравлю паскуду! Отравлю!
И вдруг с мандаринового дерева упал круглый маленький плод и глухо стукнулся об пол. Градоначальник застыл на месте.
— Друг мой, — с ужасом прошептал он и упал на колени, — ты недоволен?.. Вода и Небо, прости меня! Я обещаю, что не причиню ему вреда и сделаю все, чтобы спасти его. Только не осуждай меня, друг мой.
Он подполз к тумбе и обнял ее, потом мехом на шапке протер от несуществующей пыли глиняную кадку.
— Только не осуждай меня, умоляю.
Секретарь поднялся на ноги, меланхолично отряхнул колени и неслышно отошел за свою стойку.