Чтение онлайн

Но видимо, парковые аллеи спланированы так хитро, что Настасья, сама того не заметив, вышла к полыхающему пламенем двору и уже было собралась снова нырнуть в темноту, но не успела.

– Анастаси! Вот ты где! – Лизонька счастливо улыбалась, щеки ее горели ярким румянцем, а распущенные волосы пребывали в том милом беспорядке, который лишь придает очарования. Прикосновение было неприятно, но Настасья вежливо улыбнулась.

– А я начала волноваться! Здесь так весело, правда? А Дмитрий обещал нечто особенное… пойдем. – Лизонька настойчиво тянула за собой. – Огонь – это так необычно… Мари считает, что претенциозно и опасно, но мне кажется, она просто завидует, что сама до такого не додумалась. Ох, Анастаси, в этом наряде ты выглядишь такой взрослой, мне даже не верится, что ты – моя сестра.

– Отражение, – пробормотала Настасья.

– Что?

– Отражение, помнишь? День и ночь едины…

– Ах это, – Лизонька небрежно отбросила прядь волос со лба. – Неужели ты и вправду поверила в эту чепуху? Ой, смотри, кажется, это здесь…

Тропинка вывела на поляну, самую обыкновенную, подсвеченную все теми же китайскими фонариками и окруженную плотной стеной кустарника. Трава переливалась темной зеленью, воздух пах сиренью и немного дымом, а в самом центре белым кружевным шатром стояла беседка.

– Мило, – вежливо заметила Настасья. Пожалуй, отыщи она беседку самостоятельно, то лишь порадовалась бы уюту и спокойствию этого места, но Лизонькино присутствие вызывало глухое раздражение.

– Это будет сюрприз, – доверительно шепнула сестра. – Специально для тебя…

– От кого?

Лизонька лишь улыбнулась и приложила палец к губам, намекая на тайну. Но Настасья поняла…Сюрприз, только для нее… злость и раздражение моментально ушли, а сердце заколотилось, радостно и счастливо.

– Я скажу маменьке, что тебе стало дурно и ты отдыхаешь в саду.

– Спасибо. И… Лиза, я очень тебя люблю.

Та кивнула и, взяв Настасью за руки, тихо сказала:

– Я тоже тебя люблю…

В беседке темно, сквозь ажурный потолок просвечивает небо, и даже звезды видны, смотрят вниз, завидуют Настасье, и пускай, она неимоверно счастлива… скоро придет Дмитрий и…

Беседка вспыхнула, резко, оглушительно ярко, в одно мгновение превратившись в огненную клетку. Рыжие ленты огня обвивали дерево, ласково и нежно, роняя вниз медовые капли пламени, рассыпаясь искрами и разливаясь густым опасным жаром…

Страха не было, лишь безмерное удивление и странное, не поддающееся разуму оцепенение, вот он, выход, рядом, всего-то и надо проскочить меж огненных створок, а она и шелохнуться не в силах… и в голове только и мыслей, что маменька заругается, увидав прожженное искрами платье. Черные пятна на атласе, черные прорехи неба в огненной крыше, черная трава там, снаружи… тонкая нить пламени поползла по подолу… сбить, убрать, ладонями, болью выжигая немоту. Позвать на помощь… платье занялось, и волосы, и маска в руке полыхнула рукотворною звездою.

Прочь, бежать, выпасть на траву, сбивая пламя… батюшка говорил, что земля гасит… когда? Настасья не помнила. Земля холодная, остужает, успокаивает боль в обожженных руках, а из глаз сами собой сыплются слезы.

За что?

– Боже мой, Настя! Ты была внутри? Какой ужас… – Маменькин голос пробивается сквозь боль и обиду, и хочется, как в детстве, прижаться к груди, в кольцо теплых рук, вдохнуть маменькин запах и укрыться от всего мира.

А маменька отстранилась, ну да, неприлично же выказывать эмоции на людях… и платье грязное, в комках земли и раздавленных травинках.

– Врача! Немедля! Я предупреждала, что это опасно! Николя, мы немедленно отправляемся домой… Николя!

Почему она говорит так громко? И откуда здесь столько людей? Стоят, смотрят с брезгливостью и страхом, перешептываются, переглядываются… пришли посмотреть на то, как Настасья горит? И Лизонька здесь же, трогательно опирается на руку Коружского, а на лице – не страх, скорее недовольство…

– Она хотела меня убить… – Сиплый голос, и слов не слышно никому, кроме маменьки. – Лиза… Лиза хотела убить меня…

– Бедная моя девочка, твои нервы и без того были расстроены, а теперь и вовсе… такое несчастье… Дмитрий, ваши огненные забавы едва не довели до беды…

Шепот нарастал, костяные листья вееров плясали на невидимом ветру, а огненные нити огня стонали, звуки отдавались в висках горячей болью, и Настасья, зажав уши ладонями, заплакала…

Ей не поверят, никто не поверит… Лизонька ведь ангел, а она, Настасья – человек… звездам огонь не вредит.

Темно. Все лампы горят, но темно. Наверное, это у него от усталости, третьи сутки без сна, того и гляди свалится. Вот присядет на диван или в кресло и уснет. Поэтому Игорь продолжал стоять, опираясь спиной о холодную стену. Так меньше шансов уснуть.

Собрались все, сплошная чернота траурных нарядов и напряженное ожидание. Илья Федорович близоруко щурится, пытаясь одновременно изображать скорбь и улыбаться. Душно. Хоть бы окно открыли, а то дышать нечем.

Мать и тетя Берта на маленьком диванчике, чуть в стороне Евгения Романовна с Ольгой, Василий сам по себе, отрепетированно-расслабленная поза, почти равнодушный взгляд… И Мария отражением, но в руке данью нервозности тонкая сигарета. А Татьяна точно в лихорадке мнет бумажную салфетку. Заболела, что ли?

И Александра, в самом дальнем углу, в тени, подальше от Бехтериных. Зачем пришла? И почему никто не решается сказать ей, чтобы уходила?

Потому что ждут. Не до Александры сейчас, когда судьбы решаются.

– Добрый вечер, – в десятый, наверное, раз поздоровался Илья Федорович. Поправил очки, потер переносицу, откашлялся. – Позвольте выразить вам мои соболезнования… Иван Степанович был достойным человеком…

– Несомненно, – отозвался Василий.

– Я горжусь оказанным мне доверием. Хочу заметить, что данное завещание было составлено за три дня до смерти и является… несколько необычным. Однако такова была воля покойного. – Илья Федорович, вздохнув, разорвал конверт.

Первые слова утонули в напряженной тишине, которую не нарушало даже дыхание, словно все вдруг разучились дышать или осознанно перестали, чтобы не мешать словам.