Чтение онлайн

Ей не поверили, ни маменька, ни отец… решили, будто Настасья больна, и заперли в доме, стыдливо укрывая недуг от посторонних глаз. Поначалу за ней следили, видимо, опасаясь того, что болезнь подтолкнет к преступлению… ножи, ножницы, иглы… даже кисти и те прятались.

Маменька опасалась за Лизоньку, нежную и впечатлительную, маменька обвиняла отца… в чем – Настасья не очень поняла, да и подслушанный ненароком разговор прошел как бы мимо сознания, в котором нечаянной обидой жила одна-единственная мысль: за что? Ревность? Желание занять Настасьино место, потеснить, убрать с пути, убить… или объявить душевнобольной.

Нет, никто в доме не осмеливался произносить сего слова вслух, но ведь Настасья не ослепла, она видела испуганные глаза горничных, и ту преувеличенную заботу врача, призванную укрыть профессиональный интерес, и быстрые, скомканные визиты маменьки, которая, несмотря на вежливость, старалась держаться от дочери подальше.

Больно и страшно. Только здесь, в чуть пыльном сумраке салона, под присмотром двух «Мадонн», возможен покой. Беатриче де Сильверо глядит с участием и пониманием… какой глупец ее назвал Гневливой? Жертвенная. Своей рукою сердце на алтарь, то ли для того, чтобы избавиться от боли, то ли чтобы угодить другим.

Катарина же… опасна, лживы слезы в глазах ее, и роза в руках мертва. Отчего раньше никто не заметил это иссохшее золото лепестков с вычерненными смертью краями? И улыбку в уголках губ? И то, как прям и ясен взгляд… Мадонна омута, Обманчивая Дева…

Но скажи, и не поверят, правда, и возражать не станут… милосердие к больным. А Настасья здорова, раны на руках зажили, оставив белые пятнышки шрамов, еще бы вырваться из мутных опиумных снов и темноты, в которой ее прячут, словно постыдную тайну.

Отвар приносит иногда маменька, иногда горничная, но всякий раз ждут, пока Настасья выпьет… обмануть, но как? Или просто отказаться? Отца попросить, он против подобного лечения, Настасья сама слышала что-то про привязанность и курильни…

Поговорить с отцом получилось не сразу, не то чтобы он избегал Настасьи, скорее уж она сама опасалась покидать Музыкальный салон. Однако же к полному удовольствию, батюшка согласился с тем, что опиумный настой скорее уж вредит, нежели помогает, и даже изволил повысить голос на матушку, когда та попыталась настоять на своем. Странно, но эта короткая ссора доставила Настасье болезненное удовольствие.

Пусть им всем будет плохо… больно, как ей сейчас. Не понимают и не пытаются понять, охраняя Лизонькин покой от Настасьиного безумия. А Лизонька – убийца, пускай и несостоявшаяся, но совершившая тот самый шаг, что разделяет намерение и действие.

Первая ночь без опиумного отвара прошла в смятенных снах, наполненных кошмарами, Настасья вырывалась, открывала глаза, нервно вслушивалась в окружающую тишину и вновь падала в бесконечный огненный лабиринт без выхода. И вторая ночь прошла так же, и третья… но постепенно кошмары отступали. А ближе к августу с его тяжелым серебром росы и ароматом яблок Настасьину комнату перестали запирать на ключ, то ли поверив, что внезапное сумасшествие закончилось, подобно инфлюэнце, то ли просто убедившись, что и в безумии Настасья не причинит зла.

И ладно, ей было все равно, лишь бы вырваться отсюда, пока еще остались силы…

Осознавать себя наследницей чужих миллионов было несколько… странно. Чуть позже, успокоившись, обдумав произошедшее, я пришла к выводу, что Иван Степанович не столько облагодетельствовал меня, сколько подписал смертный приговор. Если я умру, деньги отойдут Игорю, вот такая игра…

Не хочу играть, но придется. Сбежать? Теперь за мной следят, стоит выйти из комнаты, как с головой уходишь в удушающую атмосферу ненависти столь откровенной, что хочется застрелиться, лишь бы не дышать ею.

Я понимала их, я жалела себя, я завидовала самой себе… снова появился голос по телефону, угрожал, требуя отказаться от денег. Не откажусь. Если рискую, значит, заслуживаю. Пусть подло, недостойно честного человека и противоречит этическим нормам… Дедовы миллионы спокойно подвинули эти нормы на безопасное для моей совести расстояние.

Я не просила, я не хотела этих денег, но раз уж вышло так, то отказываться от них глупо. Выжить бы еще… Игорь помогать не станет, ему моя смерть выгодна.

Значит, осталось выжить самой. Уеду, завтра же… пешком уйду, если понадобится. А сегодня… сегодня я еще привыкаю к мысли о моих чужих деньгах.

Смеркается, сумерки наползают вместе с серыми, рваными тучами, небо, пропитываясь этой серостью, отвечает дождем, сначала мелким, редким, слезливо-неприятным. Капли падают на оконное стекло, срываются, ползут вниз, проталкиваясь сквозь дрожащую толпу своих сестер, в узких дорожках призраки вечера. Рассмотреть, что творится снаружи, нельзя, там тени и полуразмытые силуэты.

Сидя у окна, можно слушать дождь, перестук-перезвон становится сильнее, жестче, где-то вдалеке томным грохотом прокатилась волна грома. И темно совсем.

Зачем я вышла из дому? Интуиция? Или просто желание вдохнуть очищенный грозою воздух? Сбежала через балкон – в коридор, потом в пустующий зал, в который никто и не заглядывает. Створки отзываются неприятным скрипом, точно не хотят выпускать меня из домашнего плена, проскользнуть, притворить их за собой.

Я не собиралась спускаться вниз, скорее всего, минут через пять вернулась бы в комнату – дождь, несмотря на близость лета, холодный и неприятный, но… черный силуэт, который поначалу показался одной из редких ночных теней, приковал внимание.

Человек – спустя мгновение стало совершенно ясно, что тень – не тень, а именно человек, облаченный в объемистый плащ-дождевик, – некоторое время стоял неподвижно, то ли ждал кого-то, то ли раздумывал над тем, что делать дальше. А потом медленным шагом двинулся прочь от дома. И я за ним, спуститься, быстро, пока не исчез в мокрой пелене, и шепотом, шелестом, нарушенной тишиною… след в след за фигурой в дождевике. Что я делаю? Схожу с ума, как и все в этом доме. Дождь размывает мир, превращая его в эстамп асфальтовых тонов…

Бред.

Плевать.

Не упустить из виду. В луже полуразмытый отпечаток ноги, след крупный, но мужской или женский – определить сложно, во всяком случае, для меня задача из непосильных. Лужу переступаю, а дождь все сильнее, почти ничего не вижу.

Нужно возвращаться, я промокла насквозь, и если вдруг заметит… иду следом, понимая, что делаю глупость, что это может оказаться опасным, что правильнее всего вернуться в дом и рассказать… кому рассказать? Игорю, чьи деньги я, сама того не желая, украла? Остальным Бехтериным? Милиции?