Чтение онлайн

– А вчера? Сам спрятал, сам нашел?

– Типа того, – усмехнулся Василий. – Лапочка одна попросила рейтинг повысить, в соревнованиях поучаствовать охота, а точек нужного уровня не хватает, вот я и помог хорошему человеку… заплатила, так отчего б и не помочь?

– Ночью и в грозу? – все-таки предложенное Бехтериным объяснение не нравилось Левушке, вот до зубовного скрежета не нравилось своей неестественностью. Взрослые люди – и такой ерундой занимаются.

– Ночью, и в грозу, – подтвердил Василий и, присев на корточки, принялся складывать содержимое тайника обратно в ящик. – Тут своя система, доверяй, но… по каждой точке учет, очень простой, когда человек находит клад, он отправляет сообщение куратору, где указывает свой ник, а также дату предыдущего вскрытия и ник искателя, вон они, записаны.

Василий продемонстрировал сложенный вчетверо тетрадный лист с непонятными значками.

– Если совпадает с данными по точке, то засчитываются баллы, в зависимости от степени сложности. За поиск ночью баллы удваиваются. Поскольку информации о том, кто открывал тайник, у меня не было, пришлось тащиться… хотя, конечно, пора бы завязывать. Поначалу все это в кайф, а потом приедается, да и несолидно как-то серьезному человеку ночью по болотам прыгать. Да и милиция, опять же, начинает проявлять нездоровый интерес. И в объяснения не верит. Ведь не поверил же?

Не поверил, ну не то чтобы совсем, потому как объяснение выглядело логичным, но в то же время Левушку не отпускало ощущение, что его дурят.

– Да ладно тебе, – Василий сам захлопнул крышку тайника. – Ну посуди, на кой мне использовать для хранения… о чем ты там подумал? Оружие? Наркотики? Ну не суть важно, так вот, на кой мне хранить это самое оружие с наркотиками в точке, которая светится в «Поиске»? Ненадежный тайничок вырисовывается, в любой момент вскрыть могут.

– А замок? – Левушка уцепился за спиленный замок. – Зачем тогда закрывать?

– А ты думаешь, раньше клады без замков закапывали? Чем сложнее, тем интереснее… вообще на четверках всегда замки стоят, и народ в курсе, поэтому инструмент тащат, и запасной, естественно, чтобы потом все как было сделать. А ты, по ходу, без замка?

– Без, – признался Левушка.

– Только и умеете, что людям мешать… ладно, иди, сам тут приберу, раз уж куратором числюсь. А этой, любопытной слишком, передай… ну ты понял?

Левушка понял. И инструмент в рюкзак сложил быстро, и с болота уходил почти бегом, уже не обращая внимания на чавкающий под ногами мох и недружелюбную темноту елового леса. И только дома, подостыв, успокоившись и начав разбирать рюкзак, заметил, что вместе с ножом и ножовкой случайно прихватил газету, ту самую, из чужих сокровищ.

Отец умер на исходе октября, под первые заморозки и стремительно тающую белизну снега. Настасья неким пробудившимся в ней чувством предвидела скорый визит смерти, однако отчего-то соотносила его с собой. А умер батюшка ночью, во сне, захлебнувшись тем самым тяжелым кашлем, который, несмотря на порошки и отвары, мучил его беспрестанно. Пожалуй, больше всего Настасью удивила не столько смерть, сколько отношение к ней домашних: маменькино неприкрытое раздражение, Лизонькина обида и деловитые подсчеты, на какой срок придется отложить свадьбу.

Похороны запомнились дождем, жидковатой черной землей, стекающей с ржавого языка лопаты, и белыми, вылизанными, вычищенными небесной водой березами.

– Ох, беда, беда… – Анисья, старшая горничная, крестилась, поглядывая то на небо, то на Настасью, за которой была поставлена приглядывать, то на маменьку с Лизой. – Ох, теперь совсем тяжко жить будет…

Тяжко. Настасья смотрела, как мужики сноровисто закидывают землей могилу, торопясь поскорее убраться с холода, и думала о том, сколь неприглядно в дожде кладбище, маленький пятачок земли, обнесенный оградой, серые кресты с желтыми оспинами лишайника, выщербленные буквы и над всем – плачущий ангел.

– Земля ему пухом! – пробормотала Анисья. Слова священника тонули в дожде, сливаясь с многоголосым шепотом капель, а может, Настасье просто казалось, что сливаются, но она не слышала… смотрела.

Лизонька в трауре бледна, волосы, и те будто выцвели, вымокли, поблекли в цвет грядущей зиме, а на маменькином лице тяжелой паутиной проступили морщины… Анисья седовласа и неуклюжа, похожа на курицу-наседку, священник – на толстого грача, нервно взмахивающего крыльями-рукавами… сама же Настасья… она не знала, на кого похожа, и знать не хотела.

В доме тепло и непривычно тихо, задернутые тканью зеркала, задушенные занавесями окна и аромат духов, тяжелый и неуместно-праздничный.

– Боже, ну до чего не вовремя. – Маменька бросила перчатки на столик. – Все менять, абсолютно все… приглашения разосланы… платье… хотя платью как раз ничего не станется, но сам по себе факт… и вот увидишь, станут говорить, выверять, выдержан ли траур. Настасья, переоденься, господи, где ты так умудрилась измазаться? И не спорь, не время, у меня, кажется, от этих волнений мигрень началась…

Черных платьев больше не было, и Настасья надела единственное, которое с некоторой натяжкой можно было бы назвать траурным, из темно-синего китайского шелка, а спустившись вниз, застала гостя. Дмитрий Коружский на правах жениха бывал в доме часто, но сегодня видеть его было особенно тяжело, будто бы из разрытой могилы поднялись, воскресли прежние воспоминанья. Должно быть, поэтому на приветствие Коружского Настасья ответила невежливо – кивком, да и села подальше, в самый угол комнаты.

– Траур ночи отливает синевой грядущего рассвета, тогда как солнце непривычно черно…

– Вам не кажется, что поэтические сентенции в данный момент неуместны? – жестко поинтересовалась маменька. – Поверьте, горе наше глубоко и искренне, однако существующие обязательства… вступают в некоторое противоречие с общественной моралью.

– Я уважаю ваше горе, сударыня, – Дмитрий ладонью коснулся груди. – И все же мне не хотелось бы переносить свадьбу… тем более, полагаю, будучи женщиной разумной, вы понимаете неустойчивость вашего положения.

– Вы намекаете…

– Я говорю прямо: ваш супруг, несмотря на все мое к нему уважение, не умел обращаться с деньгами, и на настоящий момент долги ваши превышают даже стоимость данного поместья. Неужели вы полагаетесь на милость кредиторов? Да завтра же на пороге вашего дома будет очередь из тех, кто имел неосторожность одолжить мсье Николаю денег на его безумные прожекты.

Настасья слушала, втайне поражаясь тому, что Дмитрий смело и вслух, не стесняясь ее с Лизонькой присутствия, говорит о вещах столь возмутительных и страшных, а маменька не спешит отослать их с сестрой прочь.