Чтение онлайн

– Значит, Катарина была безумна?

– Скорее одержима жадностью, что тоже своего рода безумие, и порочна. Она вступила с Луиджи в брак, не освещенный церковью, а потом, опасаясь, что кто-либо донесет отцу, поспешила избавиться от свидетеля своего падения.

Сердце в груди болезненно сжалось. Падение, порок… преступная любовь, вот где настоящее безумие… и Лизонька любит, иначе в жизни бы не осмелилась сотворить подобное.

– Потом, после смерти мастера, которую приписали божьей каре, Катарина поднесла сестре кубок отравленного вина. Она пишет, что Беатриче умерла быстро и без боли, и совершенно не раскаивалась в совершенном злодеянии, но отец, заподозрив неладное в смерти младшей дочери, отыскал-таки аптекаря, продавшего яд.

– И выяснил, что одна дочь убила другую.

– Да. Я не знаю, сколь ужасные преступления перед богом и людьми были на совести де Сильверо, если суд небесный определил ему подобную кару. Хуже всего, что в поиске убийцы были заняты многие люди, скрыть правду не удалось, Катарине грозил суд, но…

– Она умерла. – Настасья глядела на мертвое золото лепестков, осенним дождем облетавшее с ладоней Плачущей Мадонны.

– Умерла. Будто сам дьявол предупредил ее, и буквально за считаные минуты до ареста Катарина отравилась.

– А де Сильверо?

– Передал все имущество Церкви и постригся в монахи. – Батюшка поднялся. – Но портреты эти Церковь не приняла, они… слишком земные.

– И проклятые. – Настасья произнесла эти слова шепотом, но батюшка услышал, виновато развел руками и тихо ответил:

– Проклятие несут не вещи, но люди… а тебе лучше вернуться в залу, Оленька станет переживать. И сестра тоже.

Обе Мадонны печально улыбнулись. Жадность? О нет, тут батюшка не прав, в Катарине нет жадности, во всяком случае той, что люди связывают с тягой к золоту. И яд она приняла, не зная об аресте.

День не способен существовать без ночи, а отражение без предмета, поставленного перед зеркалом. До чего безумные мысли, не следует говорить о них кому бы то ни было.

Свадьбу назначили на январь, аккурат после Рождества.

Пасьянс не сходился, вообще Игорь пасьянсов не любил и отчасти именно из-за того, что сходились они крайне редко, проще было бы сказать, что почти никогда не сходились. И этот тоже. Наверное, из-за Сашки, сидит напротив, улыбается, глядит мимо, и в глазах пустота. А на коленке шрам буквой «V», и будто не шрам вовсе, а клеймо, тавро…

Какого черта он думает о ней, когда думать надо о деле. А Сашка… увлечение. Бывает. Пройдет. И дым в глазах уляжется, и клеймо сотрется из памяти, и забудется горько-коньячный привкус губ.

Проклятие!

Проклятие кивнуло головой, не в ответ на вопрос, не в подтверждение согласия, в такт собственным мыслям, которые были скрыты от него. Наверное, правильно, хотя будь у него возможность заглянуть в чужие мысли, исчезла бы необходимость возиться с пасьянсом из чужих грехов.

Кокаиновый – Татьяны.

Тайно-любовный – Марии.

Квартирный – Любаши.

Вечно-бездельный, безденежный – Василия.

Сумасшедший – Ольги.

Жадности – Евгении Романовны. Впрочем, этот грех общий, нечего лицемерить, а следовательно, убить Деда мог любой.

– Мне тогда тоже плохо было, – нарушила молчание Александра. – Я немного выпила, Иван Степанович плеснул на самое дно, чтобы за компанию, а себе больше. Я выпила, а он нет. Он расспрашивал и говорил о том, что виноват, что если бы не его деньги, ничего бы не было. Наверное, когда я ушла и говорить стало не с кем, он и выпил коньяк… только ведь не сразу умер. Почему не позвал никого на помощь?

– Потому что дверь закрыли. – Игорь сказал и тут же поймал себя на мысли: не объяснение. Дед мог кричать или постучать, хотя бы той же тростью, и нашли бы тогда его у двери, а не в кресле перед картинами.

– Может, он не хотел? Может, просто принял до конца, как расплату? – предположила Сашка.

– Ерунда. Ты плохо его знала, он в жизни бы не стал каяться… платить да, он умел платить.

И снова молчание. Тяготит. Раздражает, подчеркивая его, Игоря, беспомощность. А в висках молоточками пульса вопрос: «Кто? Кто? Кто?»

Никто. Ну не хватает у него воображения подозревать своих же… но ведь Любаша и вправду квартиру продала.

Любаша лежит в больнице, и подсыпать кокаин в коньяк не имела возможности… Игорь уцепился за эту мысль с радостью первооткрывателя. Если нельзя понять, кто мог совершить преступление, то нужно вычеркнуть из списка тех, кто не мог его совершить.

Но радость тут же померкла, поскольку вычеркивать больше было некого.

– Первой умерла Марта, – Александра все еще старалась не смотреть на него, но Игорю и не нужен был взгляд, более того, легче думать вне дымных глаз. – Затем напали на Любашу. И потом убили Деда. Связано?

Игорь пожал плечами, наверное, связано.

– Неправильный подход. Все априори решили, что каждое последующее преступление связано с предыдущим. Это нелогично, только вот шуток насчет женской логики не надо, – попросила она, хотя Игорь вовсе и не собирался шутить. – Марту убили спланированно, веревка это подтверждает, ее нужно было купить заранее, привезти… Любаша – другой вопрос, камнем по голове и потом ножом, но не добили. Почему? Ведь человек без сознания.

– Сама?

– Не думаю, – Сашка принялась накручивать на мизинец прядь волос. – Если бы хотела разыграть нападение, то почему так далеко от дома? А вдруг бы ее не нашли? Я бы, например, не рискнула. Только все равно выделяется из общего ряда, понимаешь?

Игорь понимал и удивлялся, как сам не увидел этого несоответствия. И продолжил предложенную цепочку.

– А дальше убили Деда, и снова убийство спланировано, поскольку нужно было выкрасть кокаин, потом подсыпать его в коньяк и дверь закрыть… с другой стороны, просто так закрывать дверь не имеет смысла. Этот человек должен был убедиться, что Дед выпил отраву.

– Значит, должен был зайти. К примеру, после меня. А потом выйти, – подхватила Александра. – Вместе с ключом выйти.

– И запереть чертову дверь. Дед, наверное, понял, в чем дело, причем сразу, но искать спасения не стал… какого лешего? Он хотя бы имя мог нацарапать, написать, ведь не сразу же умер… сидел и смотрел на долбаные картины!

– Черное и белое, грех и искупление… подсказка? – Сашка дернула за прядь и поморщилась. – Кого он называл Мадонной, ну, кроме меня?

Ольгушка?