Чтение онлайн

– Горняки слезы льют, а полплана в заначке держат.

– А как же! – нервно воскликнул Орлик. – Природа! – Грузно вскочил, плеснул себе заварки в стакан. – Сегодня густо – завтра пусто. А ге-оло-ги? – пропел он, закатив глаза. – Завысили маленько содержание – караул! Крути объемы. А еще… – Лицо его вдруг торжественно окаменело. – Есть Петр Фаддеич, наш красный нарком, ненаглядный. Ему про приисковые хитрости все известно, он только глазком на график промывки зырк и – пожалуйте, допзадание с героической промывкой до белых мух. Ely, вывалим мы все на стол, дадим полтора плана, а завтра директора уволят по статье «дураков». И правильно сделают. Его наука – свести в одну точку оба плана – по объемам и золоту. Но есть кое-что поинтереснее. Ely, намыли мы полтонны, на шестьдесят миллионов рубликов. Государство нам заплатит валовую цену по тридцать четыре рубля за грамм, то бишь семнадцать миллионов. Из них – миллионов одиннадцать сразу уйдут на прямые затраты – рублей по двадцать с граммика, а государство с него возьмет по восемьдесят шесть чистоганом. Как? – Воздушный насос внутри Орлика работал вовсю. Глаза с ужасом глядели в себя, как в темную и бездонную пропасть, наблюдая за полетом своего хозяина. – Нигде в мире вы не найдете такой низкой себестоимости добычи. Даже в Африке, если себестоимость не выходит за мировую цену, добыча считается рентабельной. Кто же, извините, на свою задницу будет искать приключения? Откуда берутся такие цены? – Глаза Орлика перестали смотреть в себя и уставились на Мельникова с каким-то даже озорным лукавством. – А цена у нас – есть выражение общественно необходимых затрат труда, – выдержав паузу, назидательно пропел Орлик. – В данном случае среднеотраслевых. Им плевать, кто что добывает. Понять их можно. Чем виноват оловянщик, что мировая цена на олово ниже? Но олово и золото – две большие разницы. Пусть думают! Иначе все так и останется, они, – Орлик ткнул в потолок пальцем, – нам шиш, а мы им – кукиш.

– Мрачная картина, – задумчиво произнес Мельников. Он оценил неожиданную откровенность, но проку в ней не было.

«Они сами ничего делать не будут, – подумал Мельников, – отбоярятся мелочами. Он прав, скачков не будет».

– Но самое наиглавнейшее! – Глаза Орлика опять источали ужас. – Скачков и не надо! – будто читая мысли Мельникова, торжественно произнес он, откинувшись на спинку стула с видом удовлетворенно усталого ученого, только что рассчитавшего сложнейший интеграл. С детским интересом оглядел обстановку вокруг, словно находился не в своем кабинете, а где-то еще. – Нам не надо наращивать добычу! – рассмеялся он, выставив вперед ладони. – Оно теперь не синоним могущества: на промышленность и побрякушки – пожалуйста, а страна на золоте не разбогатеет. Семья может, деревня, банк, даже город, а наша махина – нет. Сколько мы в год добываем? Тонн триста – триста пятьдесят? А нефти, газа продаем? Вот и посчитайте. У прииска хороший план, и его надо держать не снижая. И сказать нам всем большое спасибо, ибо золота в земле больше не становится. – Он погрозил пальцем. – А скачут пусть те, кто «Жигули» с «Волгами» шлепают – на прииске хоть завтра сто машин купят. А нету! Пусть объяснят – почему, а после про все сферы жизни, – хохотнул Орлик, недоуменно подняв плечи. – Если все сферы жизни, не дай бог, перестроить, значит, прямо в гроб. – Глаза его наполнились тоской. – Нас не будет!

– Не слишком пессимистично?

– Реалистично, – улыбнулся Орлик. Улыбка у него оказалась озорной, даже задиристой. – Раньше люди при встрече здоровались, а теперь?

– Перестали? – Мельников сощурился в переносицу Орлику.

– Спрашивают: ну что, ты перестроился? Или соберутся в «курилке» и давай травить, кто как ночью бабу перестраивал. Бригадиров распорядились выбирать – мы не вмешивались. Горланили месяц, а тех же и выбрали. Политика, – вдруг тихо и твердо сказал Орлик, – в том, что пятьдесят лет здесь живут люди, создали отрасль, самое трудное прошли. Бросать – преступление и гнить нельзя! Вот в чем перестройка должна себя проявить. Только не выросла та яблонька, чтоб ее черви не точили.

– Полагаете, сточат? – Мельников вдруг подумал, что они с Орликом говорят, словно люди с Острова другого Времени. Над этим островом также всходили солнце и луна. Менялись запахи морозного снега и летних трав. А простые вопросы требовали простых и ясных ответов: каков закон твоей жизни, исполняешь ли ты его? Но интерес был следствием практичной житейской логики: если ты становился звеном в цепи отношений, от тебя зависела прочность этой цепи и могла зависеть чья-то жизнь, потому что здесь не отгородиться от природы. Жизнь и работа сплавлены с ней в одно целое. Сюда входят и лютые морозы, и безлюдье тайги, и сумасшедшие реки, не прощающие слабости и беспечности.

«Драка идет за тысячи километров, – думал Мельников, – но что останется после нее здесь?»

В последнее время он часто задавался такими вопросами, упрекая себя, что рассуждает как подполковник госбезопасности не своей страны, а другой, которую не умеет защитить. Идя против Сороковова, он подпишет себе приговор. Второго проступка ему не простят. Но Сороковов затевал незаконную добычу золота, хищение, подрыв валютных основ государства. А этим занималось его ведомство. Он не понимал, почему Сороковов сует голову в петлю, совсем недавно такое было невозможно. Выходит, партия сама разрушала государство, на защите безопасности которого стоял он, подполковник Мельников.

– Не пора ли пообедать? – донесся до него голос Орлика. – Егор наш не на участок ли помчался? Жена, поди, уже заждалась. У меня сало! – Орлик будто весь осветился изнутри. – Полтавское, три дня назад прислали. – Его лицо улыбалось, и глаза смотрели прямо в глубину осеннего окна так, будто за ним стояли не пожелтевшие лиственницы и три скамейки, соединенные в виде подковы, а на расписном рушнике лежал обложенный чесночком, завернутый в марлю, душистый белоснежный шмат сала с розоватыми тенями.

Вошел источающий удовольствие Перелыгин. Потирая руки, он легонько хлопнул по плечу Орлика и весело сказал:

– Ух, Палыч, и дело мы с тобой заварим! С экскаваторщиками договорился – на будущий год на «миллион» пойдут! Поддержишь?

– Поддержу, поддержу, – с хрипотцой ответил Орлик. – Курточку не снимай, обедать идем.

– А сало будет? – спросил Перелыгин, обходя стол.

– Вот! – Орлик повернулся к Мельникову, уступая ему дорогу, в голосе его слышалось торжество хлебосольного хозяина. – Он знает, что говорит!

От гостеприимного Орлика они вернулись ночью. Предстояли выходные, и Перелыгин решил хорошенько выспаться, но уже в половине восьмого его разбудил телефонный звонок.

– Дрыхнешь? А жизнь проходит. В окно посмотри, – зарокотал в трубку Любимцев. – На два дня вертушку занарядили оленстада облетать, свободный маршрут! Грех такой случай упускать.

– Я ночью только с прииска вернулся. – Перелыгин, забыв про сон и диван с книжкой, соображал, где что лежит.

– Вот и собирайся! Буду через полчаса, вернемся завтра, ничего не бери.

Это означало, что готово все: продукты, маршрут, место стоянки, время возврата и компания. Перелыгин торопливо запихивал в рюкзак теплый комбинезон, пачки патронов, патронташ, предчувствуя радость движения: прекрасно яркое октябрьское утро, прекрасно проснуться и лететь черт знает куда вместе с друзьями, прекрасно торчать в единственно правильной, нужной тебе точке на земле! Он достал волчью шапку, сунул в мешок разобранное ружье. Следовало соблюдать осторожность. Сороковов вел охоту за Любимцевым, а браконьерство с использованием авиации тянуло на крупные неприятности. Однако, как гласила одна из заповедей «Дальстроя»: «Делай, но не подставляйся».

Под окном засигналила машина. Перелыгин влез в сапоги на меху, натянул куртку, схватил рюкзак и скатился по лестнице.

Безотказная «восьмерка» уже стояла «под парами». Внутри, кроме пилотов, находились трое: Потапиков, Семен Рожков и директор местного быткомбината Варов. Рожков объяснил маршрут. Лететь предстояло за двести километров. Там хороший дом с баней, можно подстрелить оленя и даже лося, не считая зайцев.

Из кабины, согнувшись, выбрался командир авиаотряда Лимонов – крупный человек генеральской внешности, рано полысевший, курносый, с широким лицом и белесыми, невидимыми бровями. Он походил на удивленного белого медведя с голубыми глазами, производя впечатление надежности и прочности, сочетавшиеся с редким, острым, как осколок льдины, именем – Аскольд.

Лимонов оглядел компанию:

– Ну, граждане браконьеры, погоду дают хорошую, заберу вас завтра в три, а если не заберу, тогда держитесь, после как-нибудь заберу. – Лицо Аскольда таяло, излучая удовольствие: от шутки, от хорошего дня, от предстоящей работы, от этих мужиков, летевших черт знает куда и зачем.

Впрочем, «после заберу» – было вовсе не шуткой. В нелегальных вылетах существовало неписаное правило: о них знали только командир и экипаж. Они и прилетали в назначенный срок. Иногда вмешивалась погода. Однажды пришлось дожидаться восемь дней – лили непрерывные дожди. Кончились продукты, но вдоволь хватало рыбы, которую осточертело ловить, есть и даже видеть. На шестые сутки домашние запаниковали. Вылазка вскрылась. Больше всех неприятностей схлопотал Любимцев. Не хватились только Перелыгина, перед отлетом он предупредил редакцию, что летит на дальние участки. Отчасти так оно и было.