Чтение онлайн

Странно встретили.

Передовой полк опричников ринулся к врагам, посвистом погоняя коней. Им же наперерез рванулись воины, подчинённые Умному-Колычеву, выдёргивая из рядов наступающих человека за человеком.

—Так надо! — кричал, надсаживаясь, чтобы всем слышно было, Малюта Скуратов, вставший во главе передового полка. — Измену выпалываем, други!

Страшное слово — измена. Губы сжимаются в прямую линию, зубы скрипят в бессильном гневе. Хочется рассечь предателя или врага от плеча до седла, сбросить ярость в ударе, в брызгах алого и тёплого, солёного на вкус.

Разведку противника вырубили до последнего человека.

Перед царём же положили на зелёную, ещё не высохшую от росы траву тела убитых в скоротечной схватке изменников. Туда же, не щадя богатых одежд, бросили на колени тех, кого постарались взять живыми.

И как только Умной прознал про измену? Может, не любопытствовать? Главное, прознал ведь, на то у него и работа.

— Ты мало получил от московского государя, воевода Михаил?

Иван Васильевич сошёл с коня, подошёл ближе к одному из предателей.

Воевода Михаил Темрюкович, брат недавно умершей царицы. Его царь поставил во главе Опричной думы; ему доверил передовой полк.

— Что не хватало тебе, Михаил?

— Силы не хватало, царь Иван! Хан крымский сильнее тебя будет, ему и служить интереснее!

Князь Михаил Черкасский никогда раньше не осмеливался так говорить с государем. Неужели и вправду отец его, хан Темрюк, переметнулся к Девлет-Гирею?

— В чём силу видишь, князь?

— В войске вижу! Не ты сейчас в Крым идёшь, а Девлет — на Москву!

— Римляне схватили Иисуса, а Пилат приказал распять Его... Что же, Пилат сильнее Сына Божьего?

— Евангелие — мудрая книга, но обернись, государь, взгляни вокруг: иная жизнь идёт, и не в Палестине ты, но на Руси!

— Но страсти человеческие всегда одни и те же, где и когда ни живи. Есть благородство, есть и подлость... Смерти повинен ты, князь! Но не возьму на себя кровь брата усопшей моей жены. В Белоозеро поедешь, там вотчину тебе выделю.

— Не успеешь... Иван!

Никому и в голову не пришло обыскивать царского шурина. И зря. За пологой полой кафтана князь Черкасский скрывал длинный кавказский кинжал.

Блеснуло на солнце лезвие, метнулось к золотому шитью царского терлика.

Но быстрее оказалась сабля Умного, с шипением разрезавшая воздух.

Согревшийся от трения клинок коснулся горла князя. Заботливо отточенное лезвие легко перерезало кадык, разрубило позвонки, снова зашипело в воздухе, сбрасывая капли крови.

И не стало князя Михаила Черкасского.

И не пошла его смерть на пользу даже демону Риммону, под личиной ливонца Розенкранца увязавшегося за опричным войском в поход.

Души предателей одновременно горьки, как хрен, и кислы, как уксус. Там и души-то осталось... на комариный плевок.

А вот царь Иван, проявивший благородство по отношению к предавшему его, вызвал недовольство демона.

Сотня тысяч конных крымцев. Опытных, жестоких, распалённых мечтами о грядущей добыче. О Москве, ранее такой недостижимой.

На бродах и путях, ведущих из степи в Москву, стояло земское войско. Тоже не раз понюхавшее пороха; тоже не щенки — волчары. Воеводы проверенные, князья родовитые, Бельский да Мстиславский. Да на передовом полку — Яковлев-Захарьин да Темкин-Ростовский.

А ведь протекло татарское войско через русские заслоны! Как ослепли воеводы, все вместе; либо поглупели сразу.

Или — продались? Изменили государю своему?

Василий Иванович Умной-Колычев не мог рассуждать о случайностях. Ему по работе приходилось думать о людях плохо. Чтобы не стало плохо царю и стране.

— Не удержим ворогов, государь!

Опричный воевода Яков Волынский был хмур и пристыжен. Шутка ли — не начав сражение, уже о поражении причитать!

Но стыдно воеводе было не за себя. Его полк, всадники, не раз вынимавшие сабли из ножен, готов был двинуться навстречу крымцам. Чтобы не победить, но придержать стотысячное войско, лавиной катящееся к Москве.

Чтобы дать возможность Ивану Васильевичу вывести людей и спастись самому. В Ростов ли, в Вологду... Главное — прочь от города, оставленного Богом.

— Что сможешь, воевода! Что в силах человеческих — соверши это, князь Волынский.

Крестным знамением царь осенил своего воеводу. Взметнулись к небу пёстрые хоругви. Забегали меж рядов спешившихся всадников священники, помазуя елеем идущих на смерть за Отечество. Тёмные рясы среди тёмных ряс. Словно перед смертью... И почему же — словно? Многие из опричного полка полягут в луговое разнотравье, оросят его алой капелью. Пусть же они уйдут к Господу нашему очистившиеся, как и полагается воинам Христовым!

— Богохранимую страну нашу и воинство наше и всех православных христиан... — стал выводить густым басом дородный диакон.

Воины негромко, вразнобой подхватывали знакомые с детства слова; крестились часто, не ленясь кланяться.

— Господи, помилуй! — наконец возгласили священники.

Прозвенели медные да серебряные бляшки на уздечках боевых коней. Опричники легко вспрыгнули в сёдла, потянулись за своим воеводой прочь от Ивана Васильевича.

Царь стоял с непокрытой головой, двуперстием пятная воздух вслед полку воеводы Волынского.

— Нет с вами государя, сыны мои, — шептал Иван Васильевич, — так пребудет с вами Господь... Отче наш, иже еси на небеси...

Но царь так и не смог бросить столицу на произвол судьбы и милость завоевателей. Не смог бежать, махнув на всё рукой. Умной-Колычев увёз в Ростов царевича, наследника. Династия не должна прерваться, что бы ни произошло. Сам же Иван Васильевич в окружении двухсот опричников мчался верхами к Москве — уводить жителей, раз уж не получилось воевать.