Проклятие Ивана Грозного. Душу за Царя
Шрифт:
Он не обнажил меч. Не отстегнул от седла мирно стоящего рядом коня копьё.
Посмотрел на замершего демона с дальнего конца улицы.
Потом перевёл взгляд на царя.
Пальцы, унизанные перстнями — на животворящем кресте. Но глаза Ивана Васильевича с отчаянной надеждой глядят на чернокнижника Бомелия. Неужели ты человеку веришь больше, чем Богу, государь?
Риммон видел то же, что и невидимый воин. Читал мысли царя. Думал.
Адская тварь раздвинула пасть (так улыбается крокодил), прошипела воину Господа:
— Не надоело, подобно хозяину твоему, в спасителя играть?!
И исчезла. Потому что царь с такими мыслями мог пригодиться Риммону. Живым пригодиться.
Для царя Ивана всё виделось иначе.
Демон был — и пропал. А неведомого воина государь и вовсе не видел. Архангел Михаил является только людям праведным.
— Морок это всё, морок! — взревел государь.
— Прочь из Москвы!
Малюта Скуратов ожёг коня плетью, взмахом руки приказал опричникам сомкнуться вокруг Ивана Васильевича.
Под грохот копыт по не выгоревшему ещё деревянному уличному настилу Елисей Бомелий пытался объяснить царю произошедшее:
— В дыму пожара содержатся некоторые вещества, влияющие на наше воображение. Люди видят то, что готовы увидеть... Страшный пожар, многие в огне погибли. Как не подумать о враге рода человеческого?! Вот и подумали, и придумали...
За городскими воротами к опричному отряду присоединился господин Розенкранц, пропахший дымом, немного испачканный сажей, немного взволнованный. Но вполне живой.
— Как вам там, в Москве? — спросил Розенкранца кто-то из опричников.
— Почти как в аду, — ответил Розенкранц.
10. Итальянская защита — 2
Стальной ум московита и змеиный язык итальянца привели в движение десятки тысяч людей. В движение навстречу гибели, просчитанной и оправданной чьими-то интересами.
Отец Джордано сильно нуждался в деньгах, но никому не смел о том рассказать; уж больно странными были интересы тихого доминиканца. Необходимые деньги в обмен на неведомые жизни... Согласитесь, милые сеньоры, выгодный намечался обмен, не хуже, чем в банках Медичи или Фуггеров!
Андрей же Молчан не забывал слова нюрнбергского купца, отца (ох, грехи наши тяжкие!) прекрасной Маргиты. Любой ценой отвлечь османское войско от Крыма; не дать янычарам прийти на помощь хану Девлет-Гирею. Русь — превыше всего!
Падший ангел Аваддон с усмешкой следил за переменами мыслей людишек. Какая разница, где свершиться битве?! Главное — это грех, а кто и кого убьёт... Так убьёт же... С подлостью, жестокостью, обманом, коварством. Это главное, милостивые государи, это, и ничто иное!
Дон Хуан Австрийский, сводный брат испанского короля Филиппа, хотел сражения. Нестерпимо было даже думать, что зелёное знамя с полумесяцем закроет солнце над Средиземноморьем.
Тяжёлую руку молодого командующего испанским королевским флотом несколько лет назад почувствовали на себе берберские пираты. Тогда высоким пламенем горели корабли — чистым, бездымным, если на них не было экипажа, но, чаще — чадящим, смрадным, пожиравшим не только дерево, но и окровавленные бурдюки человеческих тел в изорванных шароварах.
Так будет и в этом году.
И не с пиратами, а с султанским флотом. Двадцатишестилетний дон Хуан со всем пылом молодости поклялся на Библии, что приведёт после сражения в испанский порт на буксире флагман капудан-паши.
— Осень, Мигель, уже осень!
Аваддон вслушался в слова молодого испанского кабальеро, уже раздавшегося на боках и в животе, но умудрившегося сохранить порывистость движений. Такая вот мечта фехтовальщика, для которого жир на теле — не обуза, но защита от касательных ударов.
— Скоро тяжёлые галеры должны вернуться обратно, в порты. Море волнуется, и это может отсрочить битву хотя бы на полгода, до весны. Полгода, когда не надо будет страшиться за сохранность жизни, Мигель!
Мигель Сааведра, тоже ещё молодой, невысокий, подставил непокрытую шляпой голову под прохладный морской воздух.
Галера «Маркеса», на которой происходил разговор, покачивалась на волнах бухты Гоменице среди прочих кораблей Священной лиги, созданной для борьбы с османским флотом. Ждали отправленных в разведывательное плавание. Ждали приказа — вернуться ли, не стяжав славу, но оставшись в живых, или... Или стать героями, вопрос только, живыми или мёртвыми.
— Если так страшно, что ж ты не остался на берегу, Херонимо?
Голос Сааведры был тих и хрипл. Некстати подхваченная лихорадка едва не приковала дона Мигеля к постели. Но упрямый испанский идальго, не забывший, что такое рыцарская честь и присяга, появился вчера на палубе своей галеры, сопровождаемый одобрительными кивками и улыбками членов абордажной команды. Командир с ними, пусть и нездорово-бледный, пусть поминутно обтирающий потное лицо давно пожелтевшим, а когда-то белоснежным батистовым платком.
Побеждает не тот, кто сильнее, но тот, у кого больше мужества.
Арагонец Херонимо де Пасамонте был иного мнения.
Ему очень хотелось жить. А этому мог помешать дон Хуан Австрийский, на днях выслушавший от разведчиков страшную историю падения Фамагусты и казни Брагадина.
— Не будет мести, — сказал тогда молодой флотоводец, обведя голубыми — в немку-мать — глазами своих адмиралов и капитанов. — Будет возмездие, а это по-христиански. Я не отступлюсь, и да пребудет с нами Святая Дева!
Есть случаи, когда нельзя подставить под удар вторую щёку; надо бить и бить, вышибая у подлеца последние зубы, круша рёбра, чтобы никогда больше он не осмелился ни на кого поднять руку.
— Идальго должен исполнять приказанное, — сказал дон Херонимо. — Но никто не может запретить ему высказать своё мнение, пусть и не совпадающее с мыслями капитан-генерала.
Сааведра смог только покачать головой. Лихорадка не отступала, и испанец скрестил руки на груди, просунув ладони под мышки в попытке согреться и уменьшить дрожь тела.