Чтение онлайн

– Вы меня не узнаете, госпожа Нильсон? Я – Андерс. Андерс Веттерман.

– Боже! Андерс. Конечно, это ты! Как же давно я тебя не видела! – Улла очень обрадовалась.

– Бог ты мой, когда-то и этот белокурый мальчик, превратившийся во взрослого мужчину, настоящего ученого пастора, сыграл свою спасительную роль в моей судьбе. – Подумала она и первым делом поинтересовалась. – Ты же должен был учиться в Виттенберге? Я помню, об этом говорил твой отец. Но, почему-то, - она еще раз внимательно окинула взглядом наряд Андерса, - твое одеяние не напоминает мне священническое?

Андерс усмехнулся в ответ. В его улыбке промелькнула чуть заметная грусть:

– Когда-то я спорил с отцом стоит ли мне выбирать стезю богословия. Отец настоял, и я не смог ему отказать. Хотя, признаюсь честно, у меня были особые причины противиться этому. Теперь же я окончательно убедился, что судьбу человека направляет не его желание или желание родителя, а сам Господь, причем в моем случае это полностью соответствует тому, что сказано в Писании.

– Давай сядем за стол, и ты мне все расскажешь по порядку. – Пригласила его Улла.

– Я действительно стал магистром богословия, отучившись в самом знаменитом университете Европы. Но вернувшись в Швецию, я получил приказ короля Густава отправляться дальше в Выборг в распоряжение господина Эрика Флеминга, а не преподобного Мартина Скютте, епископа Абоского.

– Почему? – Удивилась Улла.

– Причин, на мой взгляд, несколько. Во-первых, мне кажется, наш король был сильно раздосадован тем, что ему пришлось уступить просьбе доктора Лютера и разрешить моему отцу занять кафедру в Дерпте, а не вернуться обратно в Швецию или в Новгород, где мы провели долгие годы.

– Так Иоганн в Дерпте?

– Да!

– Продолжай, не буду тебя перебивать. – Женщина, улыбаясь прижала пальцы к губам.

– Наш король ничего и никогда не забывает. Хотя, может это и не месть со стороны Густава за невозвращение отца, а желание использовать меня там, где, по его разумению, я буду более полезен короне. Выборг – пограничный с Московией город, король спрашивал меня о жизни в Новгороде, о том, знаю ли я их язык. Получив положительный ответ, он сказал: «Выучишь еще финский и будешь служить в канцелярии Флеминга» - так прозвучала его воля. Но смысла своего назначения до конца я не понял. После «графской войны», вместе с прежним правителем Выборга, графом Иоганном Хойя и Брухгаузен, шурином короля, выступившим против Густава, бежали и все духовные наставники. Школа осталась без учителей, и, казалось, лучший способ для применения моих знаний было направить меня именно туда. Но этого не произошло. Теперь я занимаюсь вопросами отчуждения церковной собственности в пользу дворян, в первую очередь господина Флеминга, которую те когда-то пожертвовали церкви, и одновременно, должен пытаться убедить крестьян провинции Саво, устремившихся в русские пределы севернее Олафсборга, развернуться в обратную от границ сторону, то есть во внутренние районы страны. Как это сделать без знания местного языка – ума не приложу! Слава Богу, ректор Абоской школы, магистр Микаэль Агрикола, с которым я познакомился еще в Виттенберге, снабдил меня Букварем - финским переводом катехезиса и Книгой молитв, по которым я изучаю язык, но я вижу своими глазами, что народ населяющий округу воодушевить лишь проповедью оправдания «одной веры» не удастся. Они очень обособлены, молчаливы, грубы и вспыльчивы. Христианство здесь совершенно в зачаточном состоянии. Они не знают «Отче наш», ставят в лесу языческие капища в виде толстенных столбов, наверху закрепляют крест, вписанный в круг, в нижней части вырубают подобие алтаря, на котором приносят в жертву идолу домашних животных, а кровь разбрызгивают вокруг. В День всех Святых они поклоняются какой-то богине Кекри! – Он всплеснул руками и взъерошил свои непокорные, хоть и выстриженные в аккуратный кружок волосы.
– И это происходит тогда, когда весь христианский мир постигла такая огромная утрата, как смерть доктора Лютера , а город Або сгорел почти полностью, вместе с кафедральным собором и домом епископа ! – Андерс выглядел очень расстроенным.

Улла решила сменить тему, видя, как она тревожит молодого человека.

– Расскажи об отце. Он по-прежнему в Дерпте?

– По-прежнему. У них все хорошо. Да, вот, - Андерс вытащил из кармана и протянул Улле листок, - почитай сама. Отец прислал письмо прямо накануне моего отъезда из Выборга.

– Это удобно? – Смутилась Улла, взяв бумагу в руки и не решаясь начать читать.

– Конечно! – Кивнул Андерс. – У нас никаких тайн нет. Да и зачем мне пересказывать, когда ты можешь узнать все сама, почти что из уст отца.

Начало было жизнерадостным. Господь вознаградивший Веттерманов дочкой, не оставлял семью без милости, и, хвала в который раз Ему и Пресвятой Деве, писал пастор, даже чума обошла их дом стороной.

– Поздравляю, Андерс! Значит, у тебя есть маленькая сестренка? – Улла оторвалась от чтения и с улыбкой посмотрела на молодого священника.

– Да! Я очень рад за них с матерью. – Андерс широко улыбнулся в ответ.

Далее, Иоганн писал о том, что Ливонский орден разваливается на глазах. Да и как могло существовать государство, в основе которого лежал суровый устав католического рыцарства, превратившийся из железного доспеха в тонкостенный глиняный горшок, треснувший под первыми же ударами реформаторских молотков. Орден раскачивался во все стороны, словно корабль, попавший в жесточайший шторм. Он вышел в море, забыв раскрепить груз, и теперь его города, крепости, замки, набитые людьми, катались от борта к борту, как бочки с салакой, подчиняясь хлестким ударам волн, постоянно менявших направление по воле неистово дувших ветров – католического из Польши, протестантского из Германии, Дании и Швеции, православного из Московии. Дерпт, где обосновалось семейство Веттерманов, был ближе всего к Руси. И московиты, это пастор особо отмечал, стали все чаще напоминать, что город был основан их князем Ярославом Мудрым, назван Юрьевым, в честь христианского имени князя, значит, Орден должен платить им дань. Княжеское имя города было очень символично для русских, а внешняя атрибутика, это Веттерман усвоил еще в Новгороде, была чрезвычайно важна для них. Иоганн спрашивал сына о том, что говорят в Выборге о планах московских воевод и бояр, ведь также как и Дерпт, они были ближе всех к Руси. В конце письма пастор сообщал: «Проезжий купец из северогерманских земель сказал, что в Суздале скончалась бывшая великая княгиня Соломония…

Письмо затрепетало синичкой, выскользнуло и опустилось на пол. Улла закрыла лицо руками и заплакала. Нет, ее не сотрясали рыдания. В потоке слез в один миг растворились несбывшиеся мечтания и грезы о том, что свершится Божья справедливость, распахнутся ворота монастырского узилища, ее княгинюшка выйдет на свет и она, ее верная Любава, с гордостью и великой радостью вернет ей спасенного сына… Ворота открылись, явив зияющую черную пустоту и смертельный холод. Любава отшатнулась, деревянные створки тот час захлопнулись с глухим стуком упавшего в промерзшую землю гроба.

– Что случилось, Улла? – Андерс взволнованно смотрел на женщину. Она помотала головой не в силах проронить ни слова. – Тебе плохо? Воды? Может позвать служанку? Сбегать за врачом? – Встревоженный молодой человек выскочил из-за стола.

Улла продолжала тихо плакать, но показала ему рукой – садись!

– Тебя что-то сильно взволновало в письме отца? – Догадался Андерс, нагнулся, поднял оброненный листок, пробежал глазами текст, и, не понимая причины столь бурных эмоций, снова вопросительно посмотрел на женщину.

– Я когда-то… - Она, наконец, смогла что-то произнести сквозь спазмы гортани. – Очень близко… знала… великую княгиню…

– А-а-а, - понимающе и сочувственно протянул молодой человек, - упокой Господь ее душу. Прими мои самые искренние соболезнования. Скорблю вместе с тобой.

Улла благодарно покачала головой и протянула руку за письмом. Ей хотелось его дочитать. Ровный, каллиграфический почерк Веттермана расплывался, строчки наезжали одна на другую. С трудом Улла продолжила чтение: «… скончалась бывшая великая княгиня Соломония Сабурова в декабре 1542 года…»

– Господи, минуло почти четыре года… - Тоска еще сильнее сжала сердце своими свинцовыми объятиями.

Далее пастор спрашивал сына, что тот думает по поводу того, какое значение придадут московиты смерти бывшей жены великого князя Василия и может ли это неким образом отразиться на близлежащих землях. Улла ответила за Андерса. Ее губы шевельнулись беззвучно:

– Никак, господин пастор. Минуло почти двадцать лет, как они ее заживо похоронили… - Все эти Василии, Шигоны, князья с боярами, митрополиты, дьяки… Как сейчас она их всех ненавидела!

Что делать ей? Ведь Бенгт – сын Соломонии. Должна ли она поведать ему правду? Или скрыть? Промолчать? Продолжать жить, выдавая себя за его мать? Но ведь Бенгт – сын великого князя московского и его законной жены! А Василий ли его отец? – Вдруг мелькнула мысль, но женщина покраснела до корней волос от стыда. – Как я посмела! Как я могла даже подумать! Ведь княгинюшка почти святая, а я, грешным делом… Господи, Пресвятая Богородица, - Улла перекрестилась, - не гневайся на глупую девку.

– Ты прости меня, Улла. – Подал голос притихший Андерс. – Если б знал… не стал бы… - Он не закончил фразу, ведь это его хвастовство благополучием собственной семьи принесло горе другим добрым людям.