Чтение онлайн

Гвендолен ненадолго замолчала и чуть подвинулась, сложив крылья так, что они почти полностью закрывали ее по бокам, и спрятала под ними руки. Никто не смотрел на нее — все повернулись к огню, слушая хрипловатый голос и, видимо, представляя в пламени картины, которые рисовала песнь — одинокую всадницу, летящую по равнине, так что заплетенные с двух сторон волосы выбиваются из-под съехавшего капюшона. Небо над ее головой прорезает молния — и в ее отблесках становятся заметнее темные квадратные башни далеко на горизонте.

— Наутро Эгмунда вывели из темницы на крепостную стену, где поспешно был сколочен помост и виселица для его казни. Каждый день его приводили туда, чтобы показать, что его ожидает. И каждый раз он только улыбался и говорил какие-нибудь забавные стихи, что смог придумать за ночь. Но в то утро он посмотрел на запад, где небо было высоким и светлым, очистившимся от ночной грозы, и поскольку глаза его были острее, чем у любого живущего на земле в то время, он увидел женщину, скачущую во весь опор вдоль обрыва, — а больше никто не мог разглядеть ее. Хоть было ей еще очень далеко до замка, хоть были плотно сжаты ее губы, с которых прежде не сходила улыбка, и тусклым снегом вместо красного золота отливали пряди ее волос, он узнал свою Альгерд. И так как Эгмунд слышал от слуг в замке, что не собирается Гуннольв держать свое слово и мечтает схватить Альгерд, как только она появится, то больше всего на свете хотел он, чтобы она повернула назад, и потому молвил своим тюремщикам:

"Хочу я посмотреть, красиво ли будет смотреться издали мой плащ, когда меня вздернут. Повесьте пока его, а я полюбуюсь со стороны на эту картину — ведь потом я вряд ли смогу ее оценить".

А надо сказать, что был Эгмунд большим щеголем и никогда не расставался с красным плащом из лучшего эбрийского бархата, какой только можно было найти в северных краях. И когда разглядела Альгерд виселицу на стене замка и яркое пятно на ней, то натянула она поводья и остановилась, потому что дальше спешить ей было некуда. Но не стала она разворачивать коня, как надеялся Эгмунд, а спустилась на землю, подошла к краю скалы, где внизу грохотал прибой, и прыгнула вниз.

И удивлялись дружинники Гуннольва, что их пленник совсем не смотрит в сторону своего плаща, который сам же просил подвесить, а не отрываясь глядит на запад, и от резкого ветра, прилетающего с моря, слезятся его глаза. Наконец он проговорил так:

"Снимайте, враги, скорее мой плащ,

Я вижу, он славно сшит.

Его по праву отдам тому,

Кто жизни меня лишит.

Немало я злата в походах добыл,

Надежно клад мой сокрыт.

Я тайну его доверю тому,

Кто жизни меня лишит"

На том кончается песнь об Эгмунде и Альгерд.

Свита Данстейна одновременно выдохнула, словно все это время забывала дышать.

— Кому только в голову могут прийти такие глупости, — фыркнул молодой король, медленно потягиваясь. — Никогда еще не видел женщины, что из-за любви готова была проститься с жизнью.

— Если хочешь, конунг, я могу тебе ее показать!

Метательный нож свистнул у самой щеки Данстейна и воткнулся в стену, вздрагивая от силы удара. Близнецы-телохранители вскочили на ноги первыми, но в руках Гвендолен вновь было по нацеленному ножу, а с какой скоростью она их бросает, все только что могли убедиться.

— Лучше пусть никто не шевелится, — сказала она сквозь зубы. — А то если у меня рука дрогнет и сорвется, я могу об этом пожалеть, но будет поздно.

— Ты клялась мне в верности!

Опасаясь дернуться, Данстейн еле шевелил губами, но голос его звучал очень красноречиво — яркая смесь гнева, ярости, обиды и недоумения.

Гвендолен хрипло засмеялась:

— Если бы в свое время ты пытался побольше узнать о нашем народе, не считая нас всего лишь крылатыми лошадьми, ты бы знал, что клятва человеку для нас ничего не значит.

— Ты не станешь бросать, — не очень уверенно проговорил Данстейн. — Твой дух не такой сильный. Ты всего лишь женщина.

— Ты назвал меня скальдом, конунг. Выходит, ты сам признал, что не всего лишь. Что же вдруг тебя одолела забывчивость?

— Только не двигайтесь, мой король, во имя всех богов, — зашептал Снэколль, опомнившись от потрясения. — Ее наверняка подослали маркграфы, она из наемных убийц, что можно нанять за золото в Ташире.

— Кстати, еще незначительная деталь, чтобы мы лучше понимали друг друга — мои ножи отравлены.

Данстейн больше не произнес ни слова — ледяная гордость предводителя морской дружины сжала его губы сильнее любых тисков. Но по крайней мере, он не двигался, что было уже неплохо. Единственное, на что могла надеяться Гвендолен, играя в подобные игры с таким человеком — что он не захочет так легко и быстро расставаться с жизнью в пику своим врагам. Но от переживаемого оскорбления его лицо сделалось светло-зеленым, как вода у подножия скал в его стране.

Зато снова заговорил Снэколль, очень быстро, почти глотая слова:

— Что тебе нужно? Сколько тебе заплатили? Мы можем заплатить еще больше.

— У тех, кому везде мерещатся наемные убийцы, кошельки явно не пустые, — Гвендолен говорила спокойно, но одна рука с ножом начинала чуть дрожать от напряжения. Надо было сменить позу, пока не заметили. — Но мои интересы несколько другие. Вы сегодня же отправитесь к главе Изучающей ветви Провидения и скажете ему, что согласны на монополию торговли с Круаханом и на то, чтобы при вашем дворе была создана постоянная миссия Провидения.

— Это Гнелль тебя… — вандерский посол потерял дар внятной и спокойной речи на гораздо более длительный срок. Он не впал в такое состояние даже тогда, когда увидел в руках Гвендолен два ножа, нацеленные в грудь и голову Данстейна. — Да он же никогда… Клянусь бородой Длинноволосого, чтобы ему… да и мне вместе с ним, раз я такой кретин!

— Когда будете у Гнелля, — с расстановкой произнесла Гвендолен, — постарайтесь излагать свои мысли более внятно. Я очень огорчусь, если он не поймет, что вам нужно.

— Будто он не знает заранее, что мы ему скажем.

— Я полагаю, он удивится не меньше вашего. Правда, в отличие от вас его удивление будет гораздо более приятным. И еще — я поеду с вами, и там скажу Гнеллю свои условия.

— Какие?

— Пока вам это знать необязательно.

— Это унизит мою честь и честь моего народа, — мрачно сказал Данстейн. — Я никогда этого не сделаю.

— Смерть от женской руки, конунг, унизит тебя не меньше. И твой народ не сильно выиграет от того, что ты погибнешь. А я могу подсказать тебе средство для возвращения поруганной чести. Я останусь у тебя, и никто не узнает, что тебя заставили согласиться на торговую монополию. Это было твое собственное мудрое решение. А когда все закончится, ты с лихвой можешь отыграться на мне за каждую неприятную минуту, которую твоей чести пришлось вытерпеть из-за меня. Полагаю, это ее излечит?