Чтение онлайн

— Ты вот насчет законов полоскал, — Дагадд несколько нахмурился, было видно, что он уцепился за какую-то мысль, не дающую покоя. — Надо над ними как следует мозгами развесить. А то нашвыряют тряпья. Например, загородят, чтоб никто в Ордене по трактирам не кувыркался.

— Если считать, что Орден родился в трактире, — счастливо засмеялся Логан, — то это вряд ли кто-то запретит.

— Нет, я лучше сам эти законы наскребу.

— Если они будут написаны твоим языком. — внезапно открыла рот не удержавшаяся Гвендолен, — то надо будет сразу присваивать высший ранг тому, кто их поймет.

— А что вы думаете о наших планах, Гвендолен? — спросил Логан. Он взглянул на нее прямо через стол, и Гвен чуть опустила веки — ей показалось, что он прекрасно видит руку Баллантайна на ее колене.

— Вначале нужно найти…что вы… мы ищем, — ответила она с запинкой, и покосилась на Баллантайна. Каким же он казался ей красивым — этот человек с пепельными волосами, усталым взглядом и вроде бы ничем не примечательными чертами лица, которые преображались, как только он начинал говорить. Как она хотела, чтобы он всегда сидел вот так рядом с ней, чтобы в его взгляде, обращенном к ней, всегда было это выражение, чтобы он трогал ее ладонь и пальцы именно так, как ей хотелось.

"Прости меня, Эштарра, — сказала она себе, — но больше всего на свете я желаю, чтобы наши поиски затянулись подольше"

— Вот видишь, все у нас получилось, — пробормотал Эбер ей в самое ухо, так что спутавшиеся пряди шевельнулись от дыхания.

Гвендолен открыла плотно зажмуренные глаза. Они лежали, повернувшись друг к другу и не разжимая рук, и ей казалось, что у них один запах кожи и один стук сердца на двоих. Наверно, вся ее боль и страх вышли наружу во время первой встречи, и осталось только желание прильнуть к нему, полностью раскрыться навстречу, чтобы чувствовать его прикосновения везде, где только можно, так что она даже не заметила, когда именно он оказался внутри нее.

В его взгляде сейчас читался такой же мальчишеский отсвет, как у Логана, смотревшего на развернутую перед ним карту.

— Гвендолен… Так все время и называл бы тебя по имени.

— У тебя это звучит очень необычно, — прошептала она, прижимаясь щекой к его плечу.

— Я как-то неправильно произношу?

— Нет… просто люди меня никогда по имени не звали. Чаще всего они говорили "рыжее отродье".

Он прижал ее к себе чуть сильнее.

— А твое племя?

— Ну, они говорили: "Когда наконец ты прекратишь свои выходки, Гвендолен Антарей" с таким видом, будто проглотили стакан уксуса. Поэтому я всегда свое имя терпеть не могла. Твое гораздо красивее.

— Только оно не настоящее, Гвендолен.

Она разжала губы, но потом снова сомкнула их. Только провела пальцами по его груди вместо вопроса. и пошевелила крылом, пытаясь устроить его поудобнее.

— Ты теперь долго не сможешь летать?

— У нас это быстро проходит, — сказала Гвен с большой уверенностью, которую в душе на самом деле не испытывала.

— Ты долетела до Круахана за четверо суток?

— За двое, — с легкой гордостью уточнила она.

— За двое? — он резко приподнялся и осторожно коснулся внешней стороны ее неловко сложенного на краю постели крыла, так что оба вздрогнули от неожиданного ощущения, и снова потянулись друг к другу, словно защищаясь от этой дрожи. — Это потому… что ты так быстро летела?

— Да нет, это кто-то меня схватил из людей Данстейна. Я когда сперва поняла, что попала к вандерцам, мало что соображала.

— Гвендолен… Почему я заслужил это от тебя?

— Потому что это ты, — сказала она уверенно. Никогда прежде ей не могло прийти в голову, что просто проводить пальцами по плечам и спине мужчины, чувствуя каждый мускул под кожей, может быть так приятно. Если бы ей это кто-то раньше сообщил во время полета, она от смеха свалилась бы на землю.

— Ты на мой счет очень заблуждаешься. Ты меня совсем не знаешь.

Гвендолен опять хотела что-то сказать. Что-то вроде: "Я тебя знала всю жизнь". Потом она подумала, что надо сказать другое: "Я люблю тебя". Но так ничего и не произнесла, только прижалась к его груди напротив сердца, и ее ресницы защекотали его кожу. Это все были человеческие слова, они не очень годились для крылатой. А в их языке нет другого слова для тяги к человеку, кроме "проклятие Вальгелля". Что же она должна сказать? "Я проклята, потому что мне не оторваться от тебя, словно мы лежим в одном коконе? Потому что каждое мое дыхание, каждый мой шаг, каждый мой жест не имеют значения, если бы тебя не было в этом мире?" Это звучало бы еще более странно, если не сказать безумно.

Но Эбер не ждал от нее никаких слов, и думал уже несколько о другом. Он пошевелился, чуть меняя позу, и Гвендолен снова закрыла глаза, предвкушая, что будет дальше.

— Гвен… а можно мы еще раз…

Ставни были чуть приоткрыты, но луна светила в щель так ярко, что по полу до самой двери протянулась светло-желтая полоска. Однако Эштарра напрасно звала к себе свое заблудшее создание. Сегодня Гвендолен летала совсем по-другому.

Гвендолен так и не привыкла просыпаться в море. Их плавание продолжалось уже почти две недели, а она каждый раз, открывая глаза и чувствуя мерное покачивание, то легкое, то довольно ощутимое, тратила некоторое время на то, чтобы понять, где она, собственно, находится. А может быть, это происходило потому, что она засыпала, не особенно веря, что все это на самом деле с ней происходит?

Она потянулась, как всегда задев крылом стенку каюты, как всегда запустила пальцы в кудри, чтобы их взъерошить, потом пригладить, потом снова растрепать — к сожалению, другая манера причесываться ей все равно бы не сильно помогла — и как всегда, осознала, что уже давно рассвело, и оранжевое солнце поднялось над водой настолько, чтобы лучи попадали в расположенное под потолком маленькое окно. Рано просыпаться она так и не научилась. Хотя в общем ее никто и не заставлял. Постель была как всегда смята, и отчетливо сохраняла запах его кожи, чуть горьковатый, который она считала своим и узнала бы с закрытыми глазами. Но Баллантайн со своей манерой вставать до рассвета уже как минимум три часа был на палубе.

Зато за эти две недели у нее выработалась другая привычка — засыпать вдвоем, на узкой койке, где все сплеталось и перепутывалось и все было частью одного целого — руки, ноги, волосы, дыхание, шепот. А просыпаться одной и некоторое время сидеть, обхватив руками колени, с улыбкой глядеть на солнечные пятна на стене напротив и заново переживать все, что было ночью. Эбер даже не подозревал, что любил ее дважды — один раз в темноте каюты, а второй раз утром, в ее воображении.

Гвен с сожалением встряхнулась и заставила себя натянуть штаны и куртку с прорезями на спине. Впрочем, надежда вскоре увидеть Баллантайна заставила ее двигаться побыстрее. Она затянула пояс с вернувшимся к ней арсеналом ножей — правда, не своими излюбленными, тонкой валленской заточки, которые до сих пор оплакивала в душе, а прямыми короткими кинжалами, какие были в ходу на южном побережье Круахана. Она настежь распахнула дверь каюты и выбежала на палубу. даже не позаботившись надеть плащ — еще одна приятная, но очень вредная привычка. Как обычно, ветер ударил ей в лицо, разметав волосы, и как обычно, она на мгновение задохнулась от всего сразу — солнца на волнах, ни с чем не сравнимого запаха ветра в открытом море, шипения пены и ощущения развернутых крыльев. Ни одному из крылатых никогда не увидеть и не испытать того, что переживает она, потому что так далеко в море они могут залететь только ценой жизни, а любой капитан скорее пробьет собственными руками днище своего корабля, чем возьмет на борт кого-то из ее народа.

— Эй. Гвен! Доброе утро!

— Эге-гей! Гвендолен! Что-то ты совсем рано! Еще не успела проспать ужин!

— Взяла бы меня хоть раз полетать!

Она сощурилась против солнца, глядя на висевших на мачтах и скалящих зубы матросов, и крикнула, приложив ладонь ко рту:

— Если вы за это время успели слопать мой завтрак и обед, то вас и дракон в небо не поднимет, как бы ему не хотелось вами полакомиться!

— С чего бы это дракону лакомиться нами, когда рядом такая аппетитная девушка? — кричали с мачты.