Чтение онлайн

— Городской совет Валлены всегда уделял особое внимание торговым связям со своими соседями. Главное, чем во все века славился наш город — это сильный флот и умелые моряки, знающие наизусть все течения и мели на Внутреннем Океане, — ровным голосом шептала Гвендолен, наклонившись вперед. О чужой руке, настойчиво бродившей у нее под плащом, она старалась не думать — она же не Таби, в конце концов. В сторону Баллантайна она тоже не смотрела — все-таки сладость близкой мести захлестнула ее, отчего голос чуть изменился, сделался на тон ниже и потек, как густая патока, хотя интонация ее осталась той же — равнодушной и уверенной интонацией толмачки…

— И когда они узнали, что этот человек осмелился оскорбить крылатую, они поклялись найти его хоть на дне моря. И пришли они к его дому, и стерегли его семь дней и ночей, и на восьмую ночь удача улыбнулась им. Он возвращался с поздней попойки с тремя слугами, и поднялись за его спиной в темноте девять теней, и перебили они всех слуг, и посажен он был в мешок из-под рыбы.

— Чего? — Казарра снова убрал руку. — Ты что мелешь?

— О, простите, — Гвендолен низко склонилась, отчего распущенные пряди волос коснулись подлокотника кресла, — извините, достопочтенный маршал, я отвлеклась и невольно начала рассказывать одну нашу легенду. Покорно прошу вас простить меня.

— Покорно? — Казарра подозрительно смерил глазами ее лицо. — Ну смотри у меня.

Рука вернулась, но уже вела себя менее уверенно, чем раньше.

— Вместе с тем Валлена признает всю важность создания торгового союза между державами, имеющими доступ к морю. Чем больше наши флотилии смогут помогать друг другу и в освоении новых торговых путей, и в борьбе с пиратами, тем больше будет выгода, которую мы сможем извлечь из нашего союза. И вот принесли его на берег моря, ибо он был пустынным в тот час, и никто не смог бы услышать его криков. Потому что они не стали завязывать ему рот, чтобы насладиться зрелищем его мучений, ибо никогда не остается невредимым на этой земле тот, кто оскорбил крылатую. Они развели на земле костер и раскалили добела свой нож с длинным лезвием, и первым делом отрезали ему…

— Ты опять?

Казарра выдернул руку и положил ее на стол. Но пальцы заметно дрожали, отчего ему пришлось сделать вид, что он задумчиво постукивает по столешнице.

— Ох, ваша светлость, мне нет прощения… — Гвендолен опустила глаза. — Я сейчас перекладываю на круаханский нашу древнюю летопись, поэтому так рассеянна.

Маршал забегал глазами по залу. Дремавшие, жующие и болтающие не замечали его страданий. Баллантайн смотрел прямо, но чуть вскользь, сохраняя на лице дружелюбную улыбку.

— До сегодняшнего дня Круахан был нашим главным торговым союзником, когда речь шла об отправке товаров в Эбру. Но если мы задумываемся о великой концессии, равной которой не создавалось с момента основания наших городов, почему бы нам не отправить корабли на поиски новых земель, которые, как говорят, лежат за морем? И когда он совсем охрип от воплей, один из его палачей наклонился к нему и спросил: "Думал ли ты, когда безнаказанно оскорблял крылатую своими грязными руками и языком, что с тобой может случиться такое? Захотел ли бы ты теперь повернуть время назад и взять обратно все свои слова и поступки?" И тот завопил, захлебываясь собственной кровью, что отдаст все свое состояние, только бы его не мучили и позволили вернуться домой…

Казарра неожиданно вскочил на ноги. Глаза его покраснели и поворачивались в орбитах.

— Маршал, Конклав еще не закончен, — угрюмо сказал губернатор Яниус. Он сам давно клевал носом от плавных валленских речей и поэтому от нетерпения Казарры испытал только раздражение. — Сядьте и слушайте свою толмачку.

Гвендолен снова низко поклонилась, но когда ее кудри коснулись руки Казарры, он с ужасом отдернул ее.

— Но они не слушали его криков, как были до того безразличны к его стонам и мольбам о помощи. "Пусть твоя смерть послужит предостережением каждому", — сказал один из них. И они нагрели железный прут и…

Тут Казарра снова поднялся и, издав невнятный звук, двинулся прочь из зала. Рукав с белоснежным кружевным манжетом он прижимал ко рту.

— Я же говорил, что вчера на банкете было слишком много таширского коньяка, — укоризненно произнес Герминард в пространство.

Гвендолен выпрямилась, сложив руки на груди. Она отчетливо ощущала на себе взгляд Баллантайна и наконец осмелилась посмотреть через стол. Таби за его креслом больше не плакала, но ее глаза оставались расширенными до предела. Вице-губернатор чуть укоризненно покачал головой, но в его взгляде светилось что-то очень похожее на уважение. Неожиданно он снова улыбнулся, и Гвендолен была уверена, что эта улыбка, от которой посветлело в мрачном зале Конклава за задернутыми толстыми шторами, предназначалась только ей одной.

Город Тарр кажется особенно красивым, когда смотришь на него сверху, сидя на крыше и поджав под себя ноги. Тогда не замечаешь ничего, кроме острых шпилей и кружевных башенок, плотно прижатой друг к другу черепицы и темно-изумрудного плюща, кое-где выползающего на крыши. Изломанная лента кровель обрывалась у самого моря, каждый день меняющего цвет у берега. Когда больше ничего не видно — только красные крыши и светло-серые волны — легко представить, что ты в городе своей мечты. Где скоро взойдет почти полная, чуть надкусанная с одного боку луна и где так сладко взлететь, чувствуя запах белых вьюнков, раскрывающихся только по ночам.

Сверху не заметно грязных улиц, не слышно пьяных криков и не натыкаешься взглядом на чинно проезжающих по улицам воинов Службы Провидения и осторожно пробирающихся осведомителей из того же ведомства. Из-за Конклава их в городе гораздо больше, чем нужно.

На крыше так просто поднять глаза к темнеющему небу и думать об узком лице, широко расставленных серо-голубых глазах и волосах такого редкого пепельного оттенка. Вернее, ничего не вспоминать, кроме улыбки, которую хотелось бы присвоить навсегда. Которая, пусть на одно — два мгновения, но принадлежала тебе. Которая никогда больше не обратится в твою сторону. Которую тебе надо навеки вычеркнуть из памяти, снов и подсознания.

— Его светлость вице-губернатор Эбер ре Баллантайн, — пробормотала Гвендолен одними губами. Пока еще эти слова не до конца выговаривались вслух. — В чужеземных странах, откуда вы приехали. неплохо учат улыбаться. Только вот для чего?

Она развернула крылья для опоры и подвинулась к самом краю крыши. Ее наблюдательный пост позволял видеть расположенное наискось через площадь здание Ратуши, в верхних окнах которого кое-где через задернутые шторы пробивался свет. Она хорошо запомнила, где находится окно, на которое смотрела не отрываясь, уже несколько часов. Ее терпение было вознаграждено — оно наконец засветилось чуть прыгающим красноватым светом, означающим, что владелец кабинета зажег камин.

Гвендолен перелетела на карниз и осторожно заглянула внутрь, стараясь, чтобы ее не было заметно за шторой. Пока ей был виден только угол кабинета, большие часы с тяжело двигающейся гирей, край массивного темного стола и качающиеся на стене тени.

— А вы не боитесь говорить мне такие вещи? — голос Баллантайна звучал чуть глухо, словно погасли та уверенность и внутреннее вдохновение, не покидавшие его во время Конклава.

В поле зрения Гвендолен выдвинулся толстяк Дагадд — похоже, он, бродил взад-вперед по кабинету, тяжело топая огромными ботфортами. Он энергично таращил желтоватые глаза, размахивал руками с короткими пальцами и в разговоре часто вставлял непонятные слова, которые Гвендолен понимала не до конца, но которые вряд ли приличествовали книгочею и будущему основателю университета.