Чтение онлайн

С собою говорил, тенью радости обрадованный:

– Вот уяснить решился. Критика разума. Все ведь умрут, а живут же они. И работают. И я жил. А знал же, что умру.

Но яма черная - вот она близко. Ближе, чем все. Яма вырытая в пустоту.

– Надя! Надя!

Но не верил крику своему, крику любви угасающей.

– Я ударил тебя: Я кнутом ударил тебя по лицу. И наслала ты черноту в мою жизнь, пустую черноту. Была факелом доныне. Факелом обжигающим. Но светила; вела. Зачем мстишь? Зачем мстишь... Зачем в яму черную загнала? В пустую яму? А? Да, да! Или и ты тогда это пережила... Там... Надя, Надя, явись опять. Уходишь. Уходишь. Зачем уходишь? В тебе спасение мое. Тобою жизнь начал.

И круглыми глазами глядел на Атог свою, подбежав туда. И не думал о том, что слышны его крики в той комнате, где Степа с Юлией сидят к ужину его ждут.

С Волги предзимней, с Волги, салом подернувшейся, пришло письмо в Венецию. Письмо, писанное в львиной комнате.

В Венеции день солнечный был. Все трое в комнате Юлии сидели. Юлия и Степа говорили о том, куда бы обедать пойти. Слова улыбающиеся говорили без легкости и радовались улыбкам Виктора.

– Вот он сегодня хороший какой!

Письмо Виктор прочитал. Захохотал. Юлии перебросил.

– Нет, ты вслух. Вслух. Вникай, Степа.

Читала. Степа Герасимов недоверчиво на Виктора косился. Про семью Виктора, про родных его мало он знал очень. Не рассказывал Виктор. И Юлия не говорила. Узнав не от Виктора, после той ночи первой, уже в России, думала!

«Зачем же буду говорить, коли он молчит».

«...Итак, ждем тебя, милый Витя. Тебе, наверно, самому нужны деньги. А если и не нужны сейчас, то потом пригодятся. А мы очень ждем тебя. Вонми же просьбе нашей».

Это уж Яшина приписка.

Смеялся Виктор громко. Юлия улыбалась, подчас стараясь смехом явным развеселившегося Виктора в настроении его удержать. Степа Герасимов туда-сюда подглядывал, спрашивая:

– Мильоны? Почему мильоны?

А Виктор хохочущий:

– Вонми! Вонми! И как это я забыл совсем, что там где-то братцы мои проживают. И еще вот Доримедонт. И почему только Яков и Антон? Коли на то пошло, еще там должен быть. И две сестры...

Тень по лицу пробежала. Будто кто лампу ртутную в комнату внес. Смолк. В свое ушел. Слова Юлии вокруг него забегали; слова щекочущие. Вернуть хотела веселость. Степа помог. Вопросы искренне недоумевающие. Лицо милое?

– Стало быть, ехать?

Виктор сказал. И не внятно было: шутит? На родину ехать хочет? Юлия почуяла что-то. Как по дощечке опасливо пошла, слова осторожные заговорила.

– ...Можно бы поехать. В Россию давно пора. Не сегодня-завтра великое там начнется. Ты вот газет не читаешь. А даже стыдно подчас, что в такое время за границей. Будто из трусости. В Петербург бы. Ну, мимоездом и туда. С братьями повидаешься.

– А кстати и финансовый вопрос разрешить?

– Это как хочешь.

– А что? Пора? Как наши сребренники? Знаешь, Степа, я, кажется, у Юлии на содержании. Мои-то все вышли. Или еще не все? Сколько, кстати, Юлия, у нас денег? Всего? Меньше мильона?

– Поменьше.

– А много поменьше?

– Много поменьше.

– А до России доехать хватит? Или из Парижа ждать? Только ведь там проблематично. У этих «отверженных» редко продается.

– Хватит. Хватит до России доехать. И до Австралии хватит. Поедем, право.

Смеялась.

– Стало быть, пошантажировать этого Доримедонта... Фу! Что я! Доримедонт умер. Тех, других пошантажировать. Идея. Благой совет. А потом в Петербург революцию делать?

Степа Герасимов заговорил горячо. Подумалось ему: Юлию Виктор обижает.

– Какой шантаж? Какой шантаж? Вот что. Твоих дел денежных до сегодня не знал. А по письму только по этому. Какой шантаж! Это право твое. Да нет, не право только, обязанность.

Письмо взял. Читал. Не раз взор с бумаги поднимал, спрашивал пояснений. Отвечала, как могла Юлия. Виктор к окну подошел задумчивый. В небо солнцевое, будто в мглу сумеречную, вглядывался глазами круглыми, вот опять увидевшими яму смерти. Дочитал письмо Степа, слова Юлии дослушал тихие, лоб потер. К Виктору подошел. Руку ему на плечо.

– И будешь ты просто дурак, если не поедешь. Ведь ясно, как на ладони все. А что ты другу до сегодня ни слова, о том после поговорим.

– Какой друг? Почему друг?

– Как - почему? Друг я тебе. Люблю тебя.

– Не надо друзей. Друг это стыдно и гадко. Не может быть человек один, страшно ему, тогда друг. А любишь ты не меня, а Юлию. А о друзьях вот что. Друзья это такая же гадость, как русские клопы. Валяется этакий толстый хам на диване, пятерней себя ласково скребет. Радуется, подлец, что не один он; то там, то здесь его клопики покусывают. Это, мол, они меня любят; ну, и я их люблю. Фу, гадость! Не надо клопов... то есть друзей. Человеку одному быть нужно.

Испугу более, чем обиды было в глазах Степы, когда он бормотал:

– Ты уж того... Ты уж это не слишком ли...

Вдруг - и для себя не неожиданно ли - сплюнул и решительными шагами к двери:

– Прощай, коли так... Прощайте, Юлия Львовна. Не могу я.

– Сиди, Степа. Что ты как чайник на плите! И не за клопов ты обиделся. Тебе то неприятно, что про Юлию я сказал. И какие люди пошли! Дрянь, а не люди. Походя лгут. И себе и всем. Любишь, и люби на здоровье. Не грех. А хоть бы и грех. Нужно только, чтоб красиво.

За ручку двери держась, Степа на спину Виктора поглядывал, все еще у окна стоявшего. И видел Степа взгляды просящие Юлии:

«Останьтесь Останься».

Степа Виктору:

– Чтоб красиво? А ты красив? Красив думаешь?

– Я хоть не лгу. Вот на Волгу на эту ехать... Я так и говорю: еду шантажировать родственных толстосумов. А ты - обязанность гражданина. Она вот тоже юлит как-то. А что, право, не махнуть ли в Россию? А, Степа?

– Я с Юлией Львовной согласен. Оно стыдно вдали от родины теперь быть.

– Ну что ж. Поедем все в Россию. Все равно тоска. Я родственников шантажировать, вы революцию делать.

– Не любишь ты Россию. И нехорошо это. А с недавних пор и грешно.

– А ты любишь?

– Что за вопрос!

– Именно: Россию любишь? Страну Россию?

– Страну Россию. Да чего ты!

Виктор в комнату лицом обернулся. Весело смеялось лицо бледное, но и чуть грустно.

– Ну и врешь. Степа. Оба вы врете.

– Да как ты смеешь! Это святое. Шуток тут не нужно.