Чтение онлайн

Поезд Жизни, начиненный необыкновенными личностями, интенсивными эмоциями, красочными событиями, проплывал, не останавливаясь, мимо моего перрона.

Меня поглотила ненавистная уборка с готовкой, беспрерывная стирка-глажка да неутихающее беспокойство за вечно орущего рыжего Димку – такого крохотного, беззащитного. Мы проводили с ним сутки напролет, и я испытывала все возрастающую ответственность за беспомощное существо, по неосторожности произведенное мною на свет.

Однажды, в воскресенье, привычно – в полном одиночестве – выкатила коляску с (мгновенно заснувшим после первого глотка свежего воздуха) сыном в парк. Навстречу мне дружно вышагивали пары, прогуливающие своих чад. Молодые мамы с папами. Не очень молодые мамы с папами. Бабушки, дедушки. И почему-то именно в выходные дни в пестрой толпе явственно выделялись одинокие мамочки. Вот в такое воскресенье, на прогулке, меня и накрыло осознание: а ведь я не что иное, как мать-одиночка!

Ну да, человек, с которым я существую под одной крышей, обозначен в графе «семейное положение» как муж. Ну да, я зарегистрирована с ним в одной квартире. Ну и что с того? Мы почти не разговариваем, кажется, я его совсем не интересую – мои проблемы его не трогают, а лишь утомляют.

У Лапонецкого существовало вполне устойчивое домостроевское представление о браке: муж должен заниматься своими делами, а жена – ухаживать за ним и стеречь очаг. И потому он живет этой своей, непонятной жизнью, в которую меня не посвящает. Там – его пациенты и коллеги, ночные дежурства, преферансы по пятницам, возлияния с друзьями по выходным, поездки в Сочи и на Чегет, а еще масса всего важного, нужного и увлекательного, что существовало до меня и осталось неизменным по сей день. Зато он приносит в дом продукты, регулярно платит за квартиру и обеспечивает нам с ребенком полноценное медицинское обслуживание.

От меня требуется совсем немного: рано вставать, готовить ему горячие завтраки, встречать правильными ужинами, содержать дом в идеальной чистоте. А еще кипятить, стирать, крахмалить и ежедневно наглаживать ему рубашки и два раза в неделю – белый врачебный халат. Ну, и изредка спать с ним. Когда ему это внезапно понадобится.

Многие матери-одиночки мечтали бы, наверное, о такой отработке «беспроблемного содержания».

Также примерно раз в месяц (не чаще) следует выходить с ним «в общество». Это значило: демонстрировать себя и нашу согласованную пару его друзьям, коллегам или родственникам на каком-либо соответствующем торжестве.

– Он тобой гордится, – в обязательном порядке докладывал мне кто-нибудь из его приятелей.

– Что вы говорите? – всегда изумлялась я.

– Да-да. Хвалится тобой даже!

Я лишь хмыкала в ответ недоверчиво. Какой смысл хвастаться мною кому-то, но слова доброго не сказать мне лично?

Впрочем, к этому я тоже со временем привыкла. Ну, закончились у человека все добрые слова, едва птичка оказалась в клетке. Я, кстати, отчетливо помню хлопок этой самой, закрывающейся за моей спиной дверцы. «Ничего-ничего, – подумалось тогда, – надоест – выпорхну». Не подозревала, глупая, что срок может затянуться надолго и выпорхнуть будет не так уж легко…

Однако придуманная формулировка меня на тот момент утешила. Стала в нее играть и поняла, что, пока ребенок маленький, быть матерью-одиночкой при фактическом муже гораздо выгоднее, чем без него. Уходить мне было некуда, вот в чем дело. Родительская квартира отошла Союзу писателей, а бабуля после отъезда родителей вернулась в свою комнату в коммуналке. Бабуля была единственной, кто мне сострадал, правда, вслух ничего подобного не произносила. Дабы не расхолаживать. И не злить Лапонецкого. Но я чувствовала, что в самом крайнем случае она примет меня, и приберегала этот случай до упора.

Упор случился, когда Димке исполнилось четыре года.

…Муж выглядел сильно истомленным, и, как обычно, после ночного дежурства, от него пахло женскими духами. Душными, дешевыми, раздражающими мой нюхательный аппарат. Я не стала сдерживаться, выстрелила ему в лоб ядовитым вопросом. Вместо ответа он красноречиво провел пальцем по ближайшей к нему тумбочке:

– Ты здесь не убирала сегодня? – Затем прошел в комнату и стал таким образом методично проверять все открытые поверхности: – А здесь?

– Что?! – У меня даже дыхание перехватило от обиды.

– Я спрашиваю, ты что же, пыль нигде сегодня не вытирала?

– Вытирала, вытирала, я видел, – подскочил мой маленький защитник. – Не плачь, мамуся!

– Знаешь, сын, эти женщины только и умеют, что ныть, обижаться и плакать. Вот смотри, я устал после работы, кушать хочу, и что же я вижу вместо обеда? Слезы? Мы же, мужчины – Лапонецкие, никогда не плачем, правда, сын?

– Мама, – проникнувшись тирадой, вымолвил Димка, – иди-ка на кухню. Готовь еду, – и повелительно махнул ручкой.

Я взвилась. Ну нет. Вот уж точно нет. Я позволяла вести себя со мной проктологу Лапонецкому как угодно, даже эксплуатировать, даже оскорблять. Но я не могу допустить, что из моего сынишки вырастет ему подобное чудовище. Которое потом станет разговаривать и поступать со мной таким же образом, как этот тип. Хватит с меня, пожалуй, одного монстра.

– Пойдем-ка, сынок, погуляем, – сказала как можно ровнее.

– Никуда вы не пойдете. – Лапонецкий вырвал у меня ручонку сына. – Ты сейчас не в том состоянии.

В этот момент подоспела свекровь.

– Мать, хорошо, что зашла, – сказал Лапонецкий. – Пойдите прогуляйтесь с Димоном, а потом, – он приглушил голос, – покорми его у себя.

– Что, снова истерика? – свистящим шепотом спросила свекровь.

Лапонецкий выразительно кивнул, и вместе они принялись собирать Димку.

– Немедленно отдайте моего сына, – запротестовала я. – Димка, Димочка, иди ко мне!

– Тихо-тихо, – прикрывая собой ребенка, засуетилась свекровь, – ты, Шура, успокойся, приведи себя в порядок, с мужем пообщайся. А ребенок пусть побудет у меня, – и ловко выскользнула, подхватив Димку, пока я в бессильном бешенстве прорывалась за ним через непреодолимую преграду в виде Лапонецкого.

Захлопнув дверь, муж повернул ко мне перекошенное лицо и свирепо процедил:

– Скажи, Саша, я тебя когда-нибудь бил?

Я истерически расхохоталась и, с ненавистью глядя в глаза-буравчики, воскликнула:

– Только попробуй!

– И что же будет, если «попробую»? – Он прожигал меня взглядом.

– Я уйду от тебя. Тут же. Навсегда. – И подкрепила зловредно: – Заруби это на своем вонючем носу.

Он ударил меня. Наотмашь. Я отлетела к стене и больно ударилась затылком.

– Думаешь, ты кому-нибудь нужна? – склонив надо мной огромное ужасное лицо, спросил он. – Полагаешь, славные родители захотят тебя принять? Или твоя выскочка-сестра? Где они? Все родственнички от тебя сбежали. Один я у тебя, зайка. Кто, кроме меня, тебя вытерпит?

Я лежала на полу и смотрела в потолок. Лапонецкий помог мне подняться. Властно прижал к себе. Приблизившись к уху, попросил больше не вынуждать его применять силу. Ведь он так дорожит семьей. Так старается. И разочаровываться во мне совсем не хочет. Но! Подобными! Заявлениями! Советует не бросаться.