Чтение онлайн

«Моя Анжела».

Июнь врывается в Сан-Диего в сопровождении свиты мрачных туч, и эта небесная муть продолжается здесь до конца июля. В тот год, когда погибли родители, июнь выдался необычно жарким. Тучи появились еще в мае, и школьная выпускная церемония прошла в серости и духоте. Последовавшие затем несколько месяцев были не лучше. Серое небо очень хорошо рифмовалось с тем, что творилось у меня на душе. Из-за смерти родителей я отложила поступление в медицинскую школу и переехала в родительский дом, где остались воспоминания детства. Анжела хотела продать его, но мне не хотелось расставаться с памятью о нашей семье. Я полностью ушла в занятия серфингом и садоводством, да еще записалась на курсы самообороны.

Этих занятий хватало до пяти вечера, а с наступлением сумерек начиналось одиночество и подступала тоска. Сильнее всего угнетало исчезновение всяческих милых семейных ритуалов. Мама и папа, вернувшись с работы, всегда ставили Фрэнка Синатру, Билли Холидея или какой-нибудь джаз. А по пятницам мама всегда приносила пионы, и их аромат наполнял дом все выходные.

Но больше всего мне недоставало Анжелы. Она была единственным человеком в мире, кто смог бы по-настоящему разделить мою боль. Братья и сестры — хорошо это или плохо — остаются с вами на всю жизнь, в отличие от друзей и любовников. Они понимают вас, как никто другой, потому что росли рядом. Однажды, увидев свое отражение в окне, я на мгновение, одно горько-сладкое мгновение, подумала, что это Анжела, что она вернулась, сделав мне сюрприз. Чтобы обняться, поплакать вместе. Тот вечер был одним из самых трудных.

На следующий год я снова отложила поступление в медицинскую школу и устроилась на стажировку в городской госпиталь ветеранов в Калифорнийском университете. Пустота внутри никуда не делась, но связь с миром стала постепенно возвращаться, мне вновь захотелось быть его частью, а не прятаться в тени. Родители погибли мгновенно, при таком ударе спасти их не удалось бы, даже если бы машина врезалась прямо в больницу. Наблюдение за теми, кому удалось помочь, — наложили гипс, назначили процедуры — вселяло надежду. Четкость и выверенность лечебного процесса возвращали мне чувство контроля. Это уравновешивало эмоциональный хаос, наступивший после внезапной потери родителей.

Я решила изучать онкологию, надеясь, что лечение раковых больных поможет и мне самой обрести надежду на исцеление от той боли, которую принесла мне смерть родителей. Мне думалось, что моя миссия — поделиться этой вновь обретенной надеждой и определенностью с больными и их близкими.

Благородная идея — спасать чьи-то семьи, раз свою уже не спасти. Но тогда я еще не знала, что ждет меня в Париже.

Я откусываю, и теплые тонюсенькие чешуйки круассана, кружась, летят на землю, как стрекозиные крылышки. Сподобилась, наконец, попробовать, хотя пекарня совсем рядом с домом. До самолета всего двенадцать часов.

Рядом с дверью в дом сидит тот же бродяга, которого я видела вчера вечером, когда ходила за колой в магазин. При свете дня, в окружении проходящих мимо него людей, он выглядит еще более жалким и потерянным.

Женщина в спортивном костюме на другой стороне улицы вдруг останавливается и смотрит на меня. Мы встречаемся взглядами. Не обращая внимания на поток машин, она вдруг бросается наперерез уличному движению. Я вспоминаю предостережение Валентина о том, что каждый незнакомец может быть потенциальным серийным убийцей, и в ужасе роняю круассан. Женщина бежит ко мне, но из-за моей спины появляется мужчина и хватает ее в объятия. Машины сигналят, а они берутся за руки и исчезают в толпе. Провожу рукой по лицу, пытаясь рассмеяться, хотя какой тут смех.

Жужжит телефон. Я даже подпрыгиваю от неожиданности. Поеживаясь, роюсь в сумочке, уверенная, что это очередной звонок Себа. Вчера он звонил дважды, но не оставил сообщений. Вернувшись в квартиру Анжелы после сомнамбулического блуждания по городу, я обнаружила под дверью его записку с извинениями. Первым делом залезла под горячий душ, чтобы смыть его запах.

Блуждая в одиночестве по городу, я кое-что поняла: во-первых, инспектор Валентин не так прост, как кажется. Ведь он знал, что в морге может быть тело другой девушки. Зачем же ему понадобилось это скрывать? И во-вторых, Себ уж слишком эмоционален и прилипчив. Его предложение спуститься в катакомбы, а потом посидеть в ресторане, где они любили бывать с Анжелой, говорит лишь о том, что его толкает ко мне ностальгия, ведь лучшей замены подруге не найдешь.

От Себа приходит эсэмэска, и я неохотно открываю ее.

Шейна, ну пожалуйста. Я извиняюсь. Давай продолжим наши поиски. У меня есть еще несколько мыслей. А то, что случилось, — это все из-за алкоголя. Прости. Я виноват.

Я истерически хохочу. Ну да, конечно. Неужели ему действительно показалось, что я — Анжела?! С кем он целовался? Со мной или с ней? Что там было в этом его кальвадосе? Или всему виной мое трехлетнее одиночество? А я — то хороша! Вместо того чтобы искать Анжелу, едва не нашла себе парня.

Я пытаюсь поймать такси. Несколько машин проезжают мимо, другие стоят у обочины, но в них нет водителей. Приходит еще одна эсэмэска, по экрану ползет «Себастьян Брони», но я отключаю сигнал. Но вот, наконец, и такси.

После душа я снова включила ноутбук Анжелы и залезла в очередную папку, до которой раньше не доходили руки. В одном документе оказался список статей, книг и энциклопедий для чтения, причем половина названий была вычеркнута. Другой документ — таблица, где Анжела записывала, сколько времени провела в катакомбах в течение года. Судя по цифрам, в последние полгода число посещений удвоилось. Нашлась папка с фотографиями, сделанными в оссуариях [22] . В основном старинные, желтоватые, но присутствовали и современные: на них улыбались бодрые чиновники и хмурились усталые работяги. В другой, озаглавленной «Для использования», хранились фотографии, сделанные в катакомбах самой Анжелой. На одной на фоне стены из человеческих ребер висела полка, сделанная из берцовых костей. Анжела всегда старалась обозначить свою территорию. Несмотря на обилие фотографий в интернете, она, конечно, делала для диссертации собственные снимки.

Когда мы были детьми, у Анжелы была наикрутейшая дизайнерская кукла, стоившая несколько сотен долларов, которую я тайно обожала. Куклу сделали по заказу, под нас — наполовину азиаткой, наполовину белой. Вторую куклу мама не стала заказывать, справедливо полагая, что мне такая игрушка попросту не нужна, так как я не особо привечала всех этих Барби, с которыми так любила возиться Анжела. Но эта была похожа на меня, вернее на нас, и поэтому нравилась.

Однажды Анжела застала меня с этой куклой: «И чем это мы тут занимаемся?»

Я в это время проводила кукле медицинский осмотр, подражая, как мне казалось, нашим родителям.

«Играю в доктора. Хочешь со мной?» Я была уверена, что все делаю правильно, ведь наш отец работал семейным врачом, а мама — акушеркой.

«Врачи этого не делают, дурочка. Такими вещами занимаются медсестры. И вообще, это моя игрушка». Анжела выдернула у меня куклу, и при этом кукольная нога сильно ударила меня в подбородок. Мы обе ждали, что я заплачу, но слез не было. «Не смей брать мои вещи», — прошипела сестра и вышла из комнаты.

Сейчас, вспоминая этот эпизод, я понимаю, что легко отделалась тогда. Возмездие Анжелы настигнет меня позже, именно в тот момент, когда я буду наиболее уязвима.

Я откидываю голову на потрескавшееся кожаное сиденье такси и бесцельно барабаню пальцами по подлокотнику. По мини-телевизору, вмонтированному в спинку пассажирского сиденья, идет передача про похитителей людей, которые татуируют своих жертв.

В файлах Анжелы ничего нового так и не обнаружилось. только сочинения, заметки, счета и электронные квитанции. Похоже, единственным ключом к разгадке ее тайны является ежедневник. Я достаю его из сумки и открываю август прошлого года. Последняя буква в адресе человека по имени Нур написана с кокетливым завитком. Я отправляю ответ Себу: