Чтение онлайн

— Чудак! Ведь Васька-то с моего корабля! Я его с тридцать шестого знаю, и он меня... Я бы тогда знал, что мой Васька тут, в лагере, мы бы с ним в первый раз тоже вместе пошли, а то я тогда узнал его, как «могил-команда» нас вывозила в побег...

В дверь стукнули из коридорчика бани. Иван отпер.

— Сменились, — шепнул Васька, имея в виду часовых на лагерных вышках.

В первые полчаса после смены караула наступало затишье, когда сменялись и запроволочные патрули с собаками, а дежурный еще не проверял караул. Надо было «отчаливать» из лагеря именно в эти минуты.

— Давай! — решительно шепнул Балашов.

Они прошли через помещение бани почти вплотную к главным воротам форлагеря. От ближней вышки их отделяло каких-нибудь двадцать метров. Часовой, как было условлено, тихонько насвистывал «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес...»

Иван сначала один направился к самой вышке. Батыгину и Ваське не слышно было его разговора с солдатом, но часовой засвистел всем известный мотив немецкого романса «Вечерний звон», а прожектор главных ворот отвернулся от лагеря и заскользил по направлению к железнодорожной станции.

Батыгин и Васька, выскочив из дверей, пригибаясь, побежали к воротам. Запорка главных ворот за их спинами едва слышно хрустнула стальным язычком, а прожекторный луч теперь, отвернувшись от запроволочного поля, направился вдоль колючей ограды на ближнюю вышку, ослепляя стоявшего на ней часового... И только тогда, когда беглецы одолели первые двести метров и залегли в траву уже за железной дорогой, прожектор с воротной вышки бросил сноп белых лучей сначала на лагерь, а затем проскользнул по их следу и осветил бараки карантина...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лагерное начальство встревожилось, получив сообщение, что приедет с инспекцией какой-то генерал. Комендант лагеря — гестаповский гауптман — и оберфельдфебель прошли по баракам медперсонала, полиции, портных и сапожников, проверяя чистоту полов, блеск котелков и заправку коек.

«Чистая душа» вместе с Лешкой Безногим развесил в бараках плакаты «Гитлер-освободитель» и «Горящие корабли Пирл-Харбора». Лешка покрикивал, требуя убрать с глаз все русские книги.

В хирургии, где старшим врачом был Вишенин, в «иннере»1, где хозяйничал Гладков, и в форлагере поднялась такая же кутерьма.

– ----------------------------------------

1 И н н е р — внутренний, т. е. отделение внутренних болезней.

— Котелки им, гадам, получше начистить! Сволочь! — бранились больные ТБЦ после обхода «чистой души». — А мы сами грязью позаросли! Два месяца смены белья не добьемся, вши нас жрут, а мы голодом пухнем!

— Как генерал приедет, так рубахи долой и всем щелкать вшей! — предложил кто-то.

— Чтобы в ушах трещало!

— Сбежит! Подумает — беглый огонь из винтовок! — подхватили вокруг.

Среди больных шли толки, что следует подать заявление с протестом против бесчеловечного содержания пленных, против голодной смерти.

— Самим надо писать. Разве врачи посмеют! Под Берлином, в «Вальдхаузе», подали немцам такую запись — так мы и не знаем, куда увезли докторов-то!

— А что мы сами сумеем?! Врачам и писать: лекарства нехватка, пищи такая нехватка, что все передохнем!

Муравьев слушал эти разговоры, то заходя вечерами в бараки больных, то у себя, в перевязочной. Подсказанная больными идея такого рапорта-протеста показалась ему важной.

Конечно, существенного эффекта от подобных заявлений никто ожидать не мог. И все же советские врачи обязаны были протестовать против массового медленного убийства, которое совершалось под гуманной вывеской «лазарета».

Это должен был быть решительный политический протест, но весомым документом для формалистов-немцев мог стать только протест, облеченный в форму медицинского рапорта, и единственной правомочной подписью могла быть только подпись старшего врача лазарета.

— Поговори, Емельян, с Соколовым, — предложил Муравьев Баграмову.

Баграмов смутился. Иное дело, если бы можно было сказать: «Леонид Андреевич, давайте мы с вами подпишем совместно такой документ. Повесят? Пускай повесят или пошлют в концлагерь, а может быть, и добьемся улучшений. Чем черт не шутит!»

Но в том-то и дело, что любая вторая подпись непременно вызовет подозрение фашистов, что в лагере существует большевистская организация.

Баграмов отлично знал характер Соколова. Старик не откажется, не проявит и тени боязни, он скажет: «Для пользы дела... Конечно, голубчик, конечно! Спасибо, что подсказали!». И все-таки говорить с ним об этом было почти равносильно тому, чтобы старый врач добровольно сменил лазарет на концлагерь.

— Леонид Андреич, закурим, что ли! — придав бодрости голосу, сказал Емельян, придя к Соколову. — Гнилой табачишко, а все никак не отвыкнем...

— Закурим, голубчик, закурим, — готовно выложил на стол свою жестяную баночку Соколов. — У меня пополам с югославским, все-таки лучше, — угостил он Баграмова.

— Хлопот у вас с предстоящей ревизией... «чистим-блистим»? — усмехнулся Баграмов, оттягивая разговор.

— Как? Как? Я не понял...

— Чистильщик сапог у меня когда-то был знакомый, чечетку на ящике щетками выбивал, чтобы клиентов зазвать, и кричал: «Чистим-блистим, лоск наводим!»

— Да, да, голубчик! Все-таки гитлеровцы отсталый народ, некультурный. У них главное — «блистим»! В этом у них вся прославленная «цивилизация». Хочу им попробовать втолковать... Вот я тут заготовил. Посмотрите, пожалуйста, — заговорил Соколов, раскрывая блокнот.

Емельян почувствовал как кровь прилила у него к ушам: это был план того самого документа, о котором он не решался начать разговор.

«1. Непригодность многих бараков не только под лазарет, по вообще под жилище (особенно туберкулезных больных), ревматизм, артриты.

2. Калорийность питания значительно меньше нормы основного обмена (раскладку продуктов за месяц взять с кухни). Авитаминоз, фурункулезы, общая дистрофия.

3. Тенденция к понижению среднего веса больного, кривая движения больных из первичных блоков в блоки активного туберкулеза. Статистика смертности.

4. Отсутствие медикаментов. Отсталость методов терапевтического воздействия. Антисанитария. Чесотка.

5. Смертность от голода и протоколы вскрытия».

После цифры «5» Соколов оставил свободное место.