Чтение онлайн

Дня через три врачи хирургии узнали, что по приказу Вишенина для выписки из лазарета создается врачебная комиссия.

— Чует, что всех возмутил. Прячется за чужую спину, прохвост! — сказал Варакин Кумову, навестив его перед самым обеденным перерывом. — Ведь если выписывать будет комиссия, то как будто и вина уже не его.

— Ах, вот как! — живо воскликнул Кумов. — Значит, мне больше этой комедией с грыжей заниматься некогда. Пойду с ним разговаривать! — Он резко сел на постели и потянулся за сапогами.

— Товарищ майор! Ради бога! Ведь вы не первый и не последний с подобною «операцией»! Нельзя еще вам ходить! — взмолился Варакин. — Я сам с ним расправлюсь.

— Тогда идите, немедленно расправляйтесь. Не можем же мы допустить, чтобы этот мерзавец творил, что захочет! — возмущенно сказал Кумов. — Вы, кажется, с ним служили? Он был коммунистом?

— Да коммунистом он именно был. Я уж управлюсь, не беспокойтесь, — уверил майора Варакин.

Варакин пришел к Вишенину, как раз когда тот возвратился к обеду в свою комнатку. Весь лазарет знал о том, что Людмила именно в этот час приходит к старшему врачу. Для откровенного разговора с Вишениным нельзя было выбрать менее подходящее время. Но Варакина это не остановило.

— Здравствуй, Осип Иваныч! — произнес он с порога и сам изнутри накинул дверной крючок.

— Здравствуй... — растерянно пробормотал Вишенин. — Очень рад, товарищ Варакин! Живем бок о бок, а не заходишь... Садись. Ложка есть, доставай!

— Спасибо, я сяду, но есть не хочу. Михаил опустился на табуретку.

— Я очень рад, Михайло Степаныч, хоть ты и нежданно,— смятенно и несколько даже заискивающе заговорил Вишенин. — Я сам хотел тебя пригласить вечерком как-нибудь...

— Считаешь, что я не вовремя?! — насмешливо заметил Варакин. — Ничего, пообедаешь без Людмилы. Так будет спокойнее. Ведь я по-русски с тобой говорю, переводчица нам не нужна! Да и пришел я к тебе не в гости. Вели-ка ее сюда не впускать, — потребовал Михаил не терпящим возражения голосом.

Он подождал, пока Вишенин позвал санитара и что-то ему прошептал, потом опять запер дверь и в выжидательном беспокойстве сел на прежнее место.

— Что же, Вишенин, ничему ты не научился после того, как тебя выгнали из ТБЦ? — сказал Варакин.

— А чему? — удивился Вишенин. — Впрочем, я слышал, что некоторые недовольны этой ревизией... Ну что ж я скажу, Михайло Степаныч... Я бы не сделал ошибок, если бы ты и другие держали со мною контакт...

— Брось, Вишенин! — остановил Михаил. — Какой там к черту контакт, когда ты с гестаповкой спутался! Ведь это не личное дело. Советские люди больше тебе доверять не могут... Мне поручили с тобой поговорить откровенно.

Вишенин сразу осунулся. Лицо его побледнело, руки задрожали; он не знал, куда их девать, и то теребил пуговицу на гимнастерке, то вертел в руках ложку.

— Тебе предстоит лично освидетельствовать четверых молодцов, которые подали заявление, что хотят идти во власовцы. У них надо констатировать туберкулез и направить их в отделение ТБЦ. Ясно?

Вишенин тупо смотрел в доску стола, не решаясь взглянуть в глаза Михаилу, не решаясь ответить ни «да», ни «нет»...

— Ты не трусь, — продолжал Варакин, — немцы их свидетельствовать не станут, а врачи туберкулезного отделения тебя выручат и диагноз твой подтвердят. Если ты не согласен на это, то этих типов придется просто прикончить, а убийство в твоем отделении очень скомпрометирует тебя же в глазах фашистов...

Слипшиеся губы Вишенина разжались, но он только молча кивнул.

— Кроме того, никаких лишних выписок мы тебе не позволим. Пятнадцать человек, не больше, пойдут за неделю по рабочим командам. И никаких комиссий! Список для немцев подпишешь ты лично...

Вишенин опять молча кивнул, и когда Варакин ушел от него, он так и остался сидеть над своим котелком, не в силах взяться за ложку.

Минут через двадцать у Вишенина начался острый сердечный приступ. Врачи уложили его в постель и в течение нескольких дней запретили вставать...

Комиссию по выписке из лазарета все же провели без участия Вишенина, многих больных хирургии врачебная комиссия перевела в туберкулезное отделение. В том числе были признаны туберкулезными Коржиков и трое других власовских добровольцев.

Вишенин лишился покоя. Глаза его боязливо бегали, он непритворно стал заикаться, ослаб и ходил, опираясь на палку. Он страшился, что его могут принудить еще к какому-нибудь «противозаконному» действию и он вынужден будет подчиниться. Возникшая рядом, явно как-то организованная, страшная сила неумолимо вовлекала его в политическую активность, требовала от него протестов в адрес немцев или содействия в том, чтобы объявить больными здоровых людей. Изменников? Негодяев? Но при чем здесь врач, при чем медицина?! Черт угораздил его попасть в тот же лагерь, где оказался Варакин! Недаром Варакин уже не раз напоминал ему о его партийности. Вишенин весь трепетал при мысли, что немцы раскроют подпольную организацию в лагере и его станут пытать и мучить так же, как настоящих виновников. Ему уже представлялись нещадные плети гестаповцев, представлялось, как лицо его прижигают сигаретками и загоняют иглы под ногти...

Вишенин теперь страшился всего. Варакин его замещал на время болезни, и он мечтал, чтобы так и осталось. Он хотел бы даже совсем уехать из этого лазарета.

И, едва оправившись после сердечного приступа, он обратился к штабарцту, лирически рассказав ему о своей мечте попасть в какой-нибудь маленький госпиталь, где можно было бы отдохнуть от кошмара бесчисленных голодных смертей...

Штабарцт помог ему, и Вишенин куда-то уехал.

Старшим врачом хирургии и отделения внутренних болезней так и остался Варакин.

Кумов нетерпеливо, каждый день настаивал, чтобы Варакин ему разрешил уже считаться здоровым. Энергичная натура майора требовала деятельности, и Варакин вынужден был позволить ему раза два пройтись по территории хирургического отделения уже не в халате, а в обычном виде, который тотчас привлек общее внимание персонала и больных. Все с особым удовольствием отдавали майору при встречах приветствие. Этому общему примеру невольно следовали и переводчики и полиция.

В поварской барак Кумов пришел, когда все были в сборе, на отдыхе, после ужина.

По лагерю старых деревянных бараков уже давно ходил слух, что в отделении ТБЦ среди больных есть майор, который служил еще при Ленине в Кремле, что этот майор ходит в полной советской форме и что в ленинские дни он проводил в бараках беседы о Ленине.

Повара уже слышали и о том, что этот чернобородый майор оперирован и лежит несколько дней в «ревире» хирургии. Они даже пытались передать ему с кухни посылку, но Саша Пацюк сказал, что майор ни в чем не нуждается.

— Встать! Смирно! — скомандовал старший повар Иван Соленый, узнав нежданного гостя в своем бараке. Вся поварская команда вскочила. Кумов вызывал удивление и уважение даже немцев тем, что ходил в полной форме и смело носил орден и медаль двадцатилетия Красной Армии. Багровый глубокий шрам возле глаза говорил, что он попал в плен с серьезным ранением. Общее почтение к нему не могло не найти выражения в едином порыве.

— Здравствуйте. Садитесь, товарищи, поговорим, — просто сказал Кумов.

Колька-«пацан» торопливо подставил ему табурет.

— Пожалуйста, товарищ майор, — сказал он. — Как поправляетесь?

— Спасибо. Видите, на ногах, — приветливо отозвался Кумов. — Я к вам по делу, товарищи повара,— сказал он, обращаясь ко всем.

— Товарищ майор, покушать! — предложил старший повар. — А ну-ка, пацан, мясца! — мигнул он раздатчику.

Колька мгновенно поставил перед Кумовым миску вареного мяса, подал нож и буханку хлеба.