Чтение онлайн

— Не любят их русские, в морду им наплевали, башки оторвать грозились. Испугались они, — сказал Лешка. — Им теперь и в Берлине небось комиссары все будут сниться!

Мартенс ушел, вызванный в главную комендатуру.

Тотчас же в помещение абверовской канцелярии к Лешке зашел писарь лазаретной канцелярии Бегунов, тихий человек с мягкими, интеллигентными манерами, приятным лицом и огромными, подлинно голубыми, удивительной чистоты глазами — единственный в ТБЦ человек, не чуждавшийся Тарасевича.

— Господин Мартенс срочно запрашивал номера больных в двадцатом бараке, — сказал он. — Вот я записал. Пожалуйста, передайте немедленно. Разыщите его где-нибудь. Он сказал, что ему надо срочно...

Любавин удивился: Мартенс обычно только через него заказывал в канцелярию списки.

— А это что за бумажка? — спросил Любавин, заметив какой-то лишний листок, исписанный по-немецки.

— Тише, пожалуйста, тише! — испуганно остановил Бегунов, виновато оглядываясь. — Вы все после узнаете! Мартенсу передайте...

Лешка пытался понять заявление, принесенное Бегуновым и написанное по-немецки, но не сумел его прочесть. Он разобрал только подпись Тарасевича.

Мартенс явился четверть часа спустя.

— Вот, господин переводчик, почитайте, письмишко любовное от Тарасевича получил через писаря Бегунова, — сказал Безногий, делая вид, что ему известно уже содержание этой бумажки.

Мартенс молча прочел.

— Боится! — сказал он. — А что теперь делать? Гауптман срочно вызван в Центральный рабочий лагерь. А мы с тобой сами как же его арестуем? Гауптман вернется, прикажет — тогда изолируем в карцер...

— Ничего не случится с ним, зря он трусит, господин переводчик! — быстро сообразив, подхватил Любавин.

Следовало, казалось бы, немедленно сообщить обо всем в Бюро. Но день сложился таким образом, что Лешка оказался у Мартенса как на цепочке. Он не мог освободиться до позднего вечера. Мартенс его захватил с собою в главную комендатуру, потом вместе с Мартенсом, по приказу гауптмана, они пошли в ТБЦ вызывать Тарасевича и Бегунова, потом их обоих отвели в лагерную тюрьму, и, наконец, до вечера сидели в абверовской канцелярии, задержавшись долго после отбоя...

После назначения санитарным фельдшером Баграмов переселился из аптеки в писарской барак.

Емельян «перестроился» — он рано ложился спать и вставал с первым светом летней зари, чтобы идти в аптеку писать.

На этот раз он только успел заснуть, как кто-то во мраке лег с ним рядом на койку.

— Тише, молчи, отец! Это я, Лешка. К Юрке хотел, да поздно, а дело не ждет, — прошептал ему в ухо Любавин.

— Что случилось? — тревожно спросил Баграмов, с которого мигом слетел всякий сон: без крайней срочности Лешка к нему не пришел бы.

— Беда! Какой-то донос. Наверно, от власовцев. Большой список людей. В руки мне Мартенс не дал. Я думаю — Тарасевич...

Лешка вдруг оборвал фразу, замер, прислушиваясь.

— Немцы! — шепнул он и отпрянул куда-то во мрак.

Возле барака послышались громкие голоса. Сквозь шторку затемнения скользнул яркий свет ручного фонарика.

Топот нескольких человек раздался в тот же миг по крылечку и в тамбуре.

— Auf! Hande hoch! [Встать! Руки вверх!] — крикнул оберфельдфебель, входя в барак с поднятым пистолетом и с зажженным фонариком.

Еще два ярких фонаря брызнули светом в барак от двери.

За оберфельдфебелем появился Мартенс, за ними — двое солдат с автоматами,

Мартенс вышел вперед и, подставив под свет фонаря бумагу, стал громко читать список:

— «Ломов Юрий». Здесь?

— Нет, — отозвался кто-то из пленных, стоявших в одном белье с поднятыми руками.

— «Кумов Николай»!

— Нет, — ответили два-три голоса разом.

— «Баграмов Емельян»! — прочел Мартенс.

— Я, — отозвался Баграмов.

— Raus, weg! Hande hoch! [Выходи! Живей! Руки вверх!] — крикнул оберфельдфебель, указывая ему пистолетом на дверь. Баграмов как был, в белье, шагнул к двери.

— Оденься! — приказал Мартенс.

Емельян стал разбирать одежду.

— «Барков Василий»! — прочел дальше Мартенс.

— Нет, — откликнулся кто-то.

Оберфельдфебель обвел барак фонарем и заметил человека, который старался укрыться за отворенной дверью.

— Wer? Hande hoch! [Кто? Руки вверх!] — выкрикнул оберфельдфебель, освещая прятавшегося.

Лешка Безногий, стоявший за дверью, послушно поднял руки и уронил костыли, которые с грохотом выпали под ноги оберфельдфебелю. Тот отшатнулся.

— Леша... ты?!. Зачем здесь? — растерянно пролепетал Мартенс.

— В карты с ребятами тут заигрался, — стараясь держаться развязно, сказал Лешка...

— Weg! — гаркнул оберфельдфебель. — Schnell! [Пошел! Живо!] — указал он пистолетом за дверь.

— Подними костыли. Иди за дверь, — испуганно пробормотал Мартенс...

Баграмов, подняв руки, пошел из дверей в темноту ночи, сквозь строй автоматчиков, стоявших от барака до самых ворот блока.

Под направленными в одну точку прожекторами с двух вышек, возле комендатуры уже стояли в ряд несколько человек с поднятыми руками. Их окружали автоматчики.

Среди арестованных Баграмов заметил Юрку, доктора Глебова... Вот привели Баркова. Рядом с ним ставят Любавина. А это кто? Костик... Ольшанский... Писарь Спивак... Ведут Кумова...

Руки затекли. Стоять с поднятыми руками можно, оказывается, не так долго. Вон кто-то там опустил руки.

— Hande hoch! — крикнул немец и ткнул того кулаком в лицо.

Емельян крепче сцепил пальцы рук, налившихся тяжестью...

Арестованных пересчитали и по темной дороге погнали за проволоку, по-прежнему с поднятыми руками.

Около лагерной тюрьмы их остановили. Обыскивали по одному. Баграмов видел, как обыскивают Кумова и одновременно переводчика Костика. Что между ними общего? У Костика растерянное лицо, глаза полны слез, руки трясутся... Когда обыскивали Емельяна, он почувствовал, как стальные браслеты наручников охватили запястья рук, которые наконец опустились и, отдыхая, «гудели». Мартенс подтолкнул его в спину, направляя по темному коридору.