Чтение онлайн

— Спасибо, — тихонько сказал Емельян, выпуская струйку горького дыма после первой затяжки.

После закурки и завтрака никуда никого не вызывали. Сколько Емельян ни прислушивался, не было ни единого звука. Видимо, все заключенные так же напряженно и молча думали. Ведь обдумать надо было так много! Что могут знать фашисты, чего не могут? Может быть, будут звать на допрос, устраивать суд или «просто» расстреляют или повесят? В этом случае надо и предстоящую казнь обставить достойно советских людей. Следует продумать предсмертную речь. А вдруг не дадут сказать!.. Может быть, всем вместе запеть «Интернационал», а в самый момент расстрела крикнуть: «Да здравствует СССР! Да здравствует коммунизм! Смерть Гитлеру!»

Если поставят всех вместе на расстрел, то, наверное, выдержат все — ведь, как говорится, на миру и смерть красна, — а что, если вдруг станут вешать поодиночке, одного за другим, — у кого-нибудь могут ведь сдать нервы...

Но все-таки — что же гестапо известно? Кто мог донести? Видимо, взяты все члены бюро. А почему вдруг Костик, Спивак, Голодед, Ольшанский? А Лешка Безногий?! Был ли он в списке? Хотели арестовать его или взяли в тюрьму лишь потому, что застали в чужом бараке?

Уже совсем рассвело и настало полное утро, когда гулко хлопнула выходная тяжелая дверь тюрьмы, а вслед за тем послышались, как всегда преувеличенно громкие, голоса нескольких немцев. Баграмов прислушивался. Щелкали запоры дверей в соседних камерах, раздавались, как цоканье копыт, тяжелые шаги арестованных, обутых в деревянные колодки. Видимо, всех выводили.

«Быстро управились!» — усмехнулся Баграмов, при мысли о том, что если выводят всех сразу, то это уже не на допрос, а сразу на казнь... Глаза его застлались желтым туманом. Он ощутил на минуту слабость в суставах; захотелось согнуть колени и сесть прямо тут, у дверей, на цементный пол камеры... Но в это время громыхнула задвижка его двери. Он вздрогнул и подтянулся.

— Los! — крикнул тюремщик, показав рукой вдоль коридора.

Громыхая колодками, стараясь ступать твердо, Емельян зашагал к выходу. Стоявший в дверях тюрьмы Мартенс махнул рукой, как бы подгоняя.

— Скоро! Быстро! — скомандовал он.

Емельян про себя качнул головой и опять усмехнулся.

— Ишь как спешат! — пробормотал он.

Он представил себе два столба с перекладиной перед воротами ТБЦ-отделения и выстроенных, как на утреннюю поверку, тысячи пленных, которых пригнали на зрелище...

Емельян шагнул через высокий порог и увидал почти всех, кого взяли ночью. Они стояли в ряд, молчаливо сосредоточенные. Лица товарищей не выражали ни колебаний, ни страха.

Гауптман гестапо, два лейтенанта, оберфельдфебель, фельдфебель, шестеро автоматчиков окружили их, держа наготове оружие.

«Может быть, все же расстрел, а не виселица», — мелькнула надежда у Емельяна.

Солдат-тюремщик и Мартенс вынесли несколько пар тяжелых кандалов. Их ручные и ножные короткие цепи были между собой скреплены толстыми железными цепями. Именно в таких, а может быть в этих самых, кандалах казнили тех троих беглецов, объявленных убийцами Отто Назеля...

Баграмов в строю оказался в соседстве с Кумовым.

Их вызвали первыми и сковали вместе, соединив короткой цепочкой ножные кандалы, а легкие наручники заменили на тяжелые, толстые, как на ногах.

— Вот оно как это бывает. Почуял?! — сказал Кумов.

— Не думал, что в жизни придется отведать, — отозвался Емельян.

— Ruhe! — рявкнул оберфельдфебель.

Да, это тоже было до сих пор не познанное ощущение!

От карантинных бараков и дальше из-за проволоки, отделявшей карантин от хирургии, толпясь в молчании, их наблюдали недвижные группы больных и медицинского персонала. Емельян понимал, что творится сейчас в душе у каждого, как их давит за горло ужасная боль от сознания собственного бессилия...

В этот момент к лагерной тюрьме подошел грузовик с высокими, в рост человека, бортами.

Немцы так же попарно заковывали остальных арестованных. Всего семнадцать. Лешку Любавина заковали длинной цепью лишь по рукам.

— Чтобы не ускакал на одной ноге! — заметил Баграмов.

— Наивный вы! — услышав, сказал Барков. — Лешка не убежит!

Это было сказано даже громче, чем прежде, но мотор грузовика и немецкие крикливые голоса заглушили их разговор. Емельян понял, что Барков считает провал делом Лешки.

— Ошибаетесь, — возразил Баграмов

— Ruhe, verfluchtes Schwein!1 — крикнул фельдфебель и ткнул Емельяна в плечо стволом пистолета.

– ---------------------------------

1 Молчать, проклятая свинья!

Возле грузовика тюремщик поставил вынесенный из тюрьмы табурет.

— Лезьте туда, — указал Мартенс.

Но табурет был низок, и при тесно скованных ногах забраться в кузов без посторонней помощи было бы невозможно.

Емельян и Кумов согласно подошли к табурету и помогли взбираться первым двоим.

«Нет, должно быть, это все-таки не на казнь, а всего лишь к допросу... На кой черт грузовик, если пройти всего полкилометра» — подумал Баграмов.

— Мы с вами совсем незнакомы. Ни разу не говорили,— успел Емельян сказать, подсаживая Буркова, который умышленно оступился и сделал вид, что чуть не упал.

— Угу, — буркнул тот.

И так почти каждому Баграмов и Кумов успевали сказать несколько слов.

Лешке было особенно трудно взобраться. Баграмов, помогая ему влезть, крепко сжал его руку и почувствовал дружеское, уверенное пожатие.

— Власовцы, — шепнул одно слово Любавин.

Немцы с автоматами наготове расположились в кузове грузовика, заставив пленных сидеть на днище.

— Разрешите напиться, — сказал Баграмов, обращаясь к немецкому лейтенанту. — Воды взять... Воды... Пить, пить... — пояснил Баграмов, варьируя русские выражения.

— Er will Wasser trinken1, — непрошенно перевел Костик, не догадавшись, что Емельян мог и сам найти в памяти эти несколько слов по-немецки, и не осмыслив истинной цели заданного вопроса.

Немец невнятно рыкнул в ответ Костику что-то, судя по интонации, выражавшее резкий отказ.

Емельян таким образом выяснил то, что хотел: что конвой по-русски не понимает. Он потер обе щиколотки, охваченные кольцами кандалов, и, скорчив болезненную гримасу, достаточно громко, чтобы слышали все, сказал:

— Помните, только полное отрицание всего — спасение. Никаких признаний!

— Rune!2 — зыкнул немец.

— Арме шмерцен3, — сказал Барков, словно поясняя немцу содержание беседы и повторил тот же самый жест.