Чтение онлайн

«Странная у них тактика следствия, — думал Емельян, лежа на нарах. — Ясно, что это лишь предварительный разговор. «Настоящее» начнется, должно, быть, с утра... Но что же могут они спросить еще? С кем могут дать очную ставку, какие могут предъявить доказательства? Ведь пока это был не допрос, а дешевый спектакль! На основании такого допроса нельзя не только повесить, но даже послать в концлагерь... Впрочем, что для них «можно» и что «нельзя»! Разве мы в положении людей?! Разве на нас распространяются какие бы то ни было нормы права?!»

— Неправильно мы вели себя от начала и до конца! — вдруг выпалил Кумов, прервав ход мыслей Баграмова.

— Почему ты считаешь?

— Мы — советские люди, коммунисты и командиры Красной Армии, а они — фашисты, враги, захватчики. Надо было им плюнуть в рожи. Нужно было держаться смело, показать им наше презрение. Мы должны были рта не раскрыть на допросе, а мы оправдывались! Ведь это фашисты, пойми ты, Баграмов, фашисты! — со всею непримиримостью сказал Кумов.

Шаги бессонного старика приблизились к их камере. Слышно было, как он отодвинул снаружи заслонку глазка.

— Schlafen, schlafen!1 — проворчал он, впрочем, вполне добродушно.

— Гутен нахт, майн либер!2 — громко ответил Баграмов.— А я так считаю, что ты рассуждаешь как мальчик, — шепотом возразил он. — Зачем же нам было держаться, как ты говоришь? Чтобы самый допрос стал уликой?!

– ---------------------------------------------------------

1 Спать, спать!

2 Спокойной ночи, любезный!

Раздраженный противоречием друга, Кумов резко приподнялся и хотел сесть на нарах. Он дернул ногой, забыв о кандалах, и чертыхнулся.

— Закурим, что ли, еще? — предложил он.

— Давай. Но только возьмем уж оттуда все сразу, чтобы больше не лазить. Какой черт ночью придет к нам искать сигаретки! Мы их раньше выкурим...

Они еще раз, используя опыт предшествующих упражнений, взобрались на табурет, и пока Кумов придерживался за стену, Баграмов выгреб из ниши четыре последние сигаретки.

— Маловато! Ну, будем курить каждую на двоих,— вздохнул Кумов.

Готовый всегда поделиться с любым товарищем каждой ложкой пищи, он был таким жадным курильщиком, что у него появлялась нервная дрожь в руках, если ему казалось, что его «напарник» выкурил на затяжку больше. В такие минуты он делался нетерпимее и злее обычного. Емельян уступил ему первенство, и Кумов со страстью, «взасос», впился в сигаретку. Два-три раза он затянулся в полном молчании.

— Ну, так, продолжим наш разговор, — предложил Емельян. — Я лично считаю, что тактика, которую ты предлагаешь, будет правильной только тогда, когда станет ясно, что обвинение на чем-то основано.

— А сейчас? — спросил Кумов.

— Сейчас они сделали вид, что им что-то известно. Я думаю, что они повторяли вслепую пункты доноса...

— Гм! — значительно произнес Кумов, намекая на то, что в доносе было достаточно доказательств того, что немцам известно все.

— Вот тебе «гм»! Ты сигаретку решил один вытянуть? — усмехнулся Баграмов.

Кумов отнял от губ сигарету, с горьким сожалением посмотрел на ее остаток и, расставшись с ней, долго задерживал дыхание, чтобы не выпустить последний глоток дыма.

— Тьфу, черт! Противно смотреть! На, докуривай! — сказал Баграмов, возвращая ему сигарету после второй затяжки.

Кумов жадно схватился за куцый дымящийся кончик, который уже обжигал и пальцы и губы.

— Вот когда мне предъявят «аптечки» и скажут, что есть свидетели моего авторства, — продолжал Емельян, — когда дадут очную ставку с предателем, который скажет, что я его «совратил в коммунизм», когда он заявит, что я ему приказал уничтожить такого-то сукина сына... Словом, когда станет ясно, что нас окружили и выхода нет, тогда я скажу им: «Да, я коммунист, и потому больше вы не услышите от меня ни слова». А пока нам надо разрушить их обвинения... В первый момент, когда рыжий начал вычитывать список моих «прегрешений», я думал — конец. А потом, когда они стали играть свой наивный спектакль, понял, что до серьезного дело еще не дошло. Твой рассказ о допросе мне подтвердил то же самое: либо они ожидают еще каких-то улик, разучают захваченные бумаги, да мало ли что... Либо поторопились с арестом, не дав себе даже труда последить за нами после доноса.

— Да... в общем похоже, — неопределенно согласился Кумов.

— А знаешь, Николай Федорович, видимо, нас с тобою не разъединят. Скованы мы достаточно крепко. Ну, а все-таки вдруг разделят... Давай уж условимся, что переменим тактику только тогда, когда будем плотно приперты к стенке. Ведь на нас с тобой лежит еще самое главное дело, не доведенное до конца. Чтобы доделать его, нам нужно выйти отсюда и снова попасть в свой лагерь.

— Ты с ума сошел! — забыв осторожность, воскликнул Кумов. — Кто же нас туда пустит?! Даже если у них и подозрения, то они изолируют нас от лагеря. Bсe-таки они не болваны ведь, а гестаповцы! Ведь они всю Германию и Европу держат в тисках. Непростительно их считать дураками...

— Ну, хорошо. Ты согласен договориться, что меняем тактику только тогда, когда будет ясно, что они не гадают, а знают? — настойчиво повторил вопрос Емельян, не забывая об импульсивном характере Кумова, который часто принимает решения под влиянием минуты. — Пока что у них гадание, хотя оно кое в чем и совпало случайно с истиной. На это способна половина цыганок, которые по базарам ходят... Надо учесть, что эти майоры и капитаны даже и не гестаповцы. Абвер в лагерях для пленных — это случайные люди, хотя бы наш конюх с Поволжья. Подумаешь, зондерфюрер!.. Так ты согласен, на случай, если придется быть порознь?

— Согласен. Давай-ка еще закурим, — сумрачно сказал Кумов. — И, правду сказать, мы с тобой занимаемся тоже сейчас... цыганским искусством. Лучше попробуем все-таки спать. Я думаю, день будет сложный и трудный...

Их разбудил общий «подъем».

Утро шло обычным порядком. Плохо выспавшиеся Баграмов и Кумов были вялы. Кумов склонялся к тому, что лагерный абвер снял лишь предварительные показания, а теперь, вероятно, пошлют их куда-нибудь в крупное гражданское гестапо, где начнется настоящий гестаповский «разговор по душам».

Пытались предугадать сюрпризы, которые могут им поднести на допросе. Разговор о военной работе? Вряд ли. Но, может быть, о сношениях с прочими лагерями? Однако тогда бы взяли Балашова, Славинского. Их не взяли... О картах и компасах? О побегах? О литературе?..

— Нет, как хочешь, я все-таки думаю, что у них в руках только донос, — настойчиво повторял Баграмов.

Кумов мрачно молчал. Он все же считал, что нужно было держаться с большим достоинством. Все равно их казнят. Таких обвинений не предъявляют напрасно. А если идти на казнь, то надо держаться отважно и гордо, как солдаты и коммунисты.

Они докурили в молчании последнюю сигаретку...

После завтрака раздался в тюрьме шум. Их построили и повели к лагерной комендатуре, остановили на том же месте, где высадили накануне из грузовика, и стали снимать кандалы. Все переглядывались в недоумении. Емельян искал глазами взгляда Любавина, но тот смотрел в сторону со своим постоянным спокойствием.

Деловито молчал и Мартенс, который присутствовал при снятии кандалов, но в лице его и движениях не было уже вчерашней тревоги.