Чтение онлайн

Чалый поспешно достал из бокового карманчика пачку бумаг, перебирая их, обронил карточку пятилетней девчурки с кошкой…

— Внучка, изволите видеть, — бормотнул он в смущении и все же не удержался и, отстранив от своих дальнозорких глаз фотографию, ласково просияв, посмотрел на нее две-три секунды.

— Глазастая девка! — произнес Муравьев.

— Наташенька, — пояснил Чалый.

— А у меня перед самой войною внук народился. В честь меня Гришкой внука назвали. На Урале живет, так его и не повидал, — сказал Ивакин.

И вдруг все замолчали. Каждый, видимо, думал с минуту о близких.

Чалый торопливо убрал портрет и развернул прежнюю схему.

— Если остался у вас инженер или кто-нибудь из строителей, то немедленно командируйте их к нам. Очень важно! — закончил он свою мысль, обращаясь к Муравьеву.

Вошли лейтенант-переводчик и майор Люшин из отдела разведки.

— Разрешите, мы это выясним уже после допроса фашиста? — упросил Муравьев.

Балашов кивнул. Ивакин отошел и занял место у стола.

Два бойца ввели небольшого роста, складного эсэсовского полковника, рыжеватого, в золотых очках. Войдя с улицы в мрачное помещение, тот у порога блиндажа напряженно всматривался в присутствующих.

— Ближе к столу! — приказал Ивакин. Немец сделал два шага к яркому свету.

Балашов посмотрел на него сбоку и от волнения изменился в лице.

— Что с вами? — тихо спросил Чалый.

Балашов отвернулся от немца и приложил к губам палец.

— Ничего. Продолжим работу, — так же тихо сказал он.

Чалый посмотрел на него удивленно и продолжал доклад:

— В этом месте как раз за два дня до начала последних боев построена лесная дорога, а вот тут — переправа, — указывал Чалый дорогу, построенную двумя батальонами, которые были взяты у Чебрецова.

Но Балашов, сознавая всю важность того, что надо решать с Чалым, не мог оторвать внимания от допроса, который начали Ивакин с Муравьевым и Люшин. На стандартные вопросы о фамилии, имени, возрасте и месте рождения пленный молчал.

— Если вы, пленный, не хотите ответить ни на один вопрос, мы не будем терять на вас времени. Выстрел — штука короткая, а у нас много дела! — раздраженно сказал Люшин.

— Все эти пустые вопросы не имеют значения ни для меня, ни для вас, — надменно ответил эсэсовец. — Что вам личность? Я— солдат фюрера. В другое время я вам сказал бы, что дам ответы на все, что касается меня лично, но не скажу ни слова касательно службы, как велит долг офицера. Но сегодня я вам заявляю: моя личность для вас не имеет значения, зато я дам — и сегодня имею право дать — любые, самые важные, военные показания, потому что считаю вас всех пленниками германской армии, мертвецами. А мертвому можно с полным спокойствием доверить любую военную тайну.

— Загну-ул! — сказал Ивакин, выслушав переводчика. — Спроси-ка его, лейтенант, кто же тут пленный — он или мы?

— Мой плен — это мелкая хитрость. «Ложный передний край» — как в шахматах «детский мат», для шутки. Я стоил вам жизней многих русских солдат. Это жестокая игра комиссаров. Но вы обрекаете гибели сотни тысяч своих солдат, продолжая бессмысленное сопротивление. — Эсэсовец посмотрел, какое он произвел впечатление. — Я считаю…

— Фашистская лекция о гуманности — это уже сверх программы, — оборвал Ивакин. — Скажи ему, лейтенант: война не игра, мы в такую «игру» «играем» со всем фашизмом, при этом — насмерть. Наступление на Москву кончится гибелью или пленом всех фашистов, которые ведут наступление.

Чалый и Балашов прислушивались к допросу.

— Ваше сопротивление, — продолжал разглагольствовать пленный, — может для тысяч русских обернуться гибелью, а может прийти к почетной капитуляции. Может быть, мой личный плен послужит к тому, чтобы установить взаимное понимание… Я могу взять на себя роль посредника…

Балашов не выдержал, резко поднялся с места и подошел к столу. Сидевшие у стола встали.

— Садитесь, товарищи, — сказал Балашов. — Штандартенфюрер дивизии «Райх» Карл-Иоганн фон Кюльпе — наглый гестаповский провокатор. — Балашов обернулся к пленнику: — Между гранатой и танком, Кюльпе, бывает только один посредник — солдат, который бросает гранату…

— Zwischen einer Granate und einem Panzer… [1] — начал было переводчик.

— He трудитесь, товарищ лейтенант, — перебил Балашов, — Кюльпе в девятьсот четырнадцатом окончил в Варшаве русский кадетский корпус и отлично владеет русским. Верно, Кюльпе? — резко спросил он немца.

— Так точно, господин генерал! — дрогнув, ответил по-русски эсэсовец.

Все внимание присутствующих было обращено к Балашову, и, кроме него, никто в первый момент не заметил, как изменился в лице пленник.

— Так вот, посредник между гранатой и танком может быть лишь один. Этого только дурак не поймет! А вы не дурак, — спокойно сказал Балашов.

— Но гранаты подходят к концу, господин генерал, — возразил эсэсовец.

— Не спешите! Не так уж скоро они подойдут к концу. Вы в вашем гестапо привыкли к дешевеньким провокациям, Кюльпе. Но нас вам не спровоцировать!

— Господин генерал, разрешите вас уверить, что я не есть провокатор. Я не подписывал той бумаги… Я заверяю вас честным словом, что я лично… я тут ни при чем, — торопливо сказал эсэсовец. Лицо его вдруг покрылось каплями пота.

Балашов нахмурился:

— Что такое? Какая бумага?

— Я не подписывал той бумаги, что вы от меня получали деньги… Я честный солдат… — бормотал торопливо эсэсовец. — Контрразведка не спрашивает нашего согласия, когда пишет чье-то имя в свои документы… Я не… как сказать?.. я не путался с провокацией…

Балашов глубоко и жадно вдохнул полную грудь и несколько секунд не мог выдохнуть. Он все понял. Все понял… Он побледнел и, с трудом, медленно взяв себя в руки, ответил с небрежностью:

— Ах, во-от вы про что!.. Это все не имеет значения, Кюльпе, кто клеветал, вы сами или ваши хозяева, и сколько вам заплатили за это… Сейчас вы — пленный, враг нашей родины, а не личный мой враг. — Балашов старался держаться холодно и спокойно, но не сдержал волнения в голосе и в нетерпеливом движении пальцев, сломавших пополам карандаш.

Какое-то смятенное недоумение отразилось на лицах присутствующих. Ивакин живо и напряженно взглянул в потемневшее лицо Балашова и поднялся, уступая ему свое место.