Чтение онлайн

Он лихорадочно ожидал продолжения, но ничего не последовало. Когда, измучившись, он обернулся, госпожа Илон стояла, отступив от него на пару шагов, и лицо её было холодным и безучастным.

— Теперь идите, — властно сказала она, забирая у него ребёнка.

Хайнэ смотрел на неё с растерянной надеждой.

Он уже не знал, в действительности ли случилось это прикосновение, взволновавшее его до глубины души и так не похожее на ласковое, снисходительное обращение Марик, которая относилась к нему, как к младшему брату. Или это только почудилось ему, сходившему с ума от тоски по близости чужого тела?..

Он махнул рукой Хатори, и тот вернулся, на ходу обуваясь — ему пришло в голову пройтись босиком по камням, устилавшим дно реки.

Хайнэ специально задержал его возле госпожи Илон подольше, приглядываясь к её реакции — если уж его ждёт повторение произошедшего, то лучше знать об этом заранее.

Но госпожа, скользнув один раз по Хатори равнодушным взглядом, отвернулась и принялась играть с девочкой. На Хайнэ она не смотрела вовсе.

Тот усаживался в экипаж, полный противоречивых мыслей и исступлённой, разъедающей душу надежды.

— Знаешь, мне пришлось сказать ей, что я — Энсенте Халия, — пробормотал он брату, когда экипаж тронулся. — Сначала я злился, что так получилось, но теперь думаю, что это хорошо, что она всё сразу знает…

Хатори смотрел на него подозрительным взглядом.

— Только не говори, что ты снова влюбился, — вдруг сказал он.

Хайнэ вздрогнул.

Слова эти подействовали на него охлаждающе, отрезвляюще.

— Нет, конечно, — возразил он и повторил уже менее уверенным тоном: — Конечно, нет…

— Она тебе в матери годится.

Брат сказал это без осуждения, просто констатировал факт, но Хайнэ в лицо всё равно бросилась волна стыда.

— Ну и что? Можно подумать, такого не бывает. Не думаю, что она старше, чем моя мать, а мама разве не красива? Разве кто-то сказал бы хоть слово, если бы она… — Хайнэ вдруг понял, что слишком горячо оправдывается, и снова залился багрянцем. — К чему этот разговор? Я же тебе уже сказал, что ничего к ней не испытываю.

Хатори промолчал и ничего не возразил, но на Хайнэ вдруг накатила усталость.

Он прислонился лицом к стене экипажа и почувствовал, как по спине, по завиткам волос у шеи стекают капли ледяного пота.

Хайнэ вспомнил свои страдания из-за Марик, вспомнил костёр, в котором сжег черновики Энсенте Халии.

«Не хочу, не хочу, не хочу», — в отчаянии думал он, сопротивляясь чему-то инстинктивному, поднимавшемуся из глубины его существа и заставлявшему дрожать от воспоминания о лёгком прикосновении чужих пальцев.

— Разворачивай, — проговорил Хайнэ сдавленным голосом, когда терпеть это стало невмоготу. — Поедем в Нижний Город.

— Зачем? — удивился Хатори, однако приказал развернуть экипаж.

Хайнэ молчал, прислонившись к стене.

Он давно уже думал о том, что главной чертой учения Милосердного является безразличие к разграничениям в обществе, и что Энсаро, сам знатный человек по происхождению, ушёл из своего богатого дома и жил среди бедняков. Хайнэ иногда представлял себя в той же ситуации и, сознавая, что не смог бы так, мучился чувством вины. Он оправдывал себя тем, что болен, но потом понимал, что и будучи здоровым, испытывал бы те же ощущения, и это тяготило его.

Сейчас ему хотелось сделать что-нибудь, что приблизило бы его к Энсаро.

Он попросил Хатори отвести его в городскую больницу для бедных — было ли какое-нибудь другое место, в котором люди нуждались бы в милосердии больше?

— Ты уверен, что хочешь зайти внутрь? — спросил Хатори, вытащив его из экипажа и остановившись напротив ржавых ворот, створки которых, за неимением замка, были скреплены простой тряпицей.

— Да! — сказал Хайнэ резко, хотя он ни в чём уже не был уверен.

Запахи Нижнего Города по-прежнему действовали на него одуряюще — так, что хотелось замотать голову платком и бежать отсюда скорее куда угодно, пусть даже на своих собственных ногах, преодолевая адские муки.

Но Хайнэ всё же сделал над собой усилие.

«Главное — не дышать, — думал он, уткнувшись лицом в плечо Хатори. — И ни к чему не прикасаться».

И не смотреть ни на что, пронеслось у него в голове, когда они проходили длинным коридором, и Хайнэ видел спавших вповалку больных, измученных лихорадкой, лежавших на куче какого-то тряпья.

Ему вдруг вспомнились разговоры, которые он слышал среди слуг: больница для бедных — это никакая не больница, а трупная, потому что живыми оттуда не возвращаются. Да и поехать туда соглашаются лишь те, кто наперёд уверен в безысходности своей участи, и у кого нет денег на собственные похороны. Они становятся живым пособием для лекарей, изучающих болезни, а взамен получают уверенность в том, что будут погребены в соответствии с обрядами.

«В таком случае эти люди тем более нуждаются в милосердии. В утешении. Если поговорить с ними о Нём…» — в отчаянии убеждал себя Хайнэ.

Всё же он никак не мог отвлечься от преследовавшего его страха подхватить какую-нибудь заразу и напоминал себе, что всего лишь чуть больше недели назад сам пытался лишить себя жизни. Если же это произойдёт теперь из-за болезни, то не будет ли это наилучшим выходом, спасением, которого он ждёт, и которое уже не сможет подарить себе сам, потому что, вероятно, больше никогда не сумеет отважиться на самоубийство?

— Как ты думаешь, здесь только заразные больные? — всё-таки решился спросить Хайнэ, измучившись. — Неужели нет никого, кому нужна помощь… духовная, я имею в виду… но кто бы не представлял в этом смысле опасности?

Хатори выяснил всё в течение нескольких минут.

— Роженицы, — сказала женщина, обходившая больных. — Здесь есть женщины, которые не могут… — она помолчала, — или не хотят обращаться за помощью к жрицам.

Хайнэ посмотрел на неё изумлённо.

Разве такое вообще было возможно? Всю свою жизнь он был совершенно уверен в том, что помощь жриц — это непременная составляющая появления ребёнка на свет. Жрицы, и только они, спасали будущую мать от опасности, угрожавшую её здоровью, и от боли, которая, как говорилось, сопровождала процесс рождения. Поэтому даже бедные женщины всегда звали к себе сестру из храма, когда наступало время дать новую жизнь. Это было то, на что копили деньги в любой семье, и без чего ни одна мать не разрешила бы дочери взять в дом мужа.