Чтение онлайн

Однако сомнения оказались напрасными — её пропустили, не сказав и слова.

«Даран, вероятно, полагала, что я вернусь, — подумала Иннин со смешанными чувствами. — Поэтому и поступила так».

Хотелось ли ей увидеть бывшую учительницу? Иннин считала, что нет, но ноги почему-то сами собой несли её в те места, где была возможность её встретить.

«Она ведь всё равно узнает о моём посещении, потому что она знает всё, — сказала себе Иннин. — А, значит, лучше сказать ей всё сразу. Не хочу, чтобы она думала, будто меня привела сюда тоска по этим местам или что-то такое».

— Это вы, — неискренне удивилась она, увидев Даран. — Никак не ожидала вас здесь встретить.

Та остановилась, бросив на неё какой-то странный взгляд вскользь.

— Ты… — сказала она.

— Я пришла вовсе не для того, чтобы вернуться, как вы могли бы подумать, — поспешно перебила её Иннин и чуть усмехнулась. — У меня всё хорошо, и я вполне счастлива. И, хоть я и не могу рассчитывать на помощь жриц, как другие женщины, ожидающие ребёнка, это не оказалось такой уж большой проблемой. Я легко переношу моё положение, превосходно себя чувствую… Так что даже прихожу к выводу, что «непреложная истина», будто лишь благодаря стараниям жриц дитя может появиться на свет — это ложь. Очередная ложь из того клубка вранья, которое окружает слово «жрица», — добавила она, не удержавшись.

Но Даран не приняла вызов.

Она молчала, и взгляд её казался каким-то тусклым, а лицо — постаревшим.

Иннин не хотелось связывать эту перемену в её внешности с собственным уходом. В конце концов, разве это могло иметь для всесильной Верховной Жрицы такое значение? Нет, никогда.

— Судя по твоему виду, тебе осталось около полутора месяцев, — наконец, заметила Даран сухо. — Я пошлю к тебе пару жриц, когда срок приблизится.

— Нет, я в этом не нуждаюсь, — возразила Иннин. — Я буду рожать сама.

Она сказала это и похолодела — Хайнэ рассказал ей однажды о картине, увиденной в больнице для бедных, о том, какие крики он там услышал.

— Ты испытаешь чудовищную боль, — предупредила её Даран. — Ты возненавидишь своего ребёнка за это.

Иннин не подала и виду, что эти слова напугали её ещё больше.

— Без боли нет жизни, — холодно заявила она. — Всё живое растёт через боль.

— Сходи в Храм, — предложила ей Даран перед тем, как развернуться и уйти. — Помолись.

«Помолиться о том, чтобы остаться в живых?.. — мысленно закончила за неё Иннин и, стараясь не поддаваться страху, стиснула пальцы одной руки в кулак. — Нет, всё будет хорошо. Я в этом уверена».

Тем не менее, в Храм она всё-таки пошла — Иннин не считала, что, сняв с себя одеяние жрицы, отказалась также и от своего вероисповедания. Нет, это было не причём.

Внутри было темно и тихо; солнечные лучи, с трудом пробиваясь сквозь небольшую витражную часть в куполе, падали свысока снопом тёмно-золотистого света, мягко окутывающим Аларес, прекрасный лик которой был грозен, но сейчас, в таком освещении казался почти милостивым и даже немного печальным.

Когда глаза Иннин немного привыкли к темноте, она увидела, что в Храме нет никого, кроме одного-единственного человека, стоявшего рядом со статуей. Иннин видела его в профиль, облачённого в наряд, даже более роскошный, чем у Императрицы, усыпанного драгоценностями, с волосами, заплетёнными в толстую косу, которая была увита самыми яркими и благоухающими цветами. Рядом с огромной статуей Богини, он казался жертвой, принесённый на её золотой алтарь.

Но вот солнечный луч скользнул по лицу Онхонто, и картина тотчас изменилась.

Он больше не казался жертвой, но — творением одной из пар золотых рук, простёртых к нему; творением Богини, терпеливо выбиравшей из пространства и из тел стихий самые прекрасные элементы, чтобы создать себе супруга, равного которому не будет среди людей; чтобы создать человека, на котором взгляд её испепеляющих глаз сможет отдохнуть и подёрнуться мягкой дымкой; того, кого она, бесконечно одинокая в своём могуществе и величии, сможет полюбить. Иннин вспомнила свой разговор с Хатори в Арне; сейчас эти слова казались как нельзя более подходящими.

А Онхонто медленно поднял руку и коснулся одной из рук Аларес, в которой та сжимала свой меч — символ справедливости и кары для тех, кто не желает подчиняться божественным законам.

Это было вопиющим святотатством — никто не имел права касаться Статуи, кроме Верховной Жрицы, да и той дозволялось делать это лишь во время церемоний один или два раза в год.

Иннин объяснила этот поступок незнанием Онхонто, но всё равно непроизвольно содрогнулась и подошла ближе.

Тогда он обернулся.

— Простите, — сказал он, опуская взгляд, но не голову. — Я знать, что не должен этого делать.

Значит, он всё понимал и, тем не менее, сознательно нарушил запрет.

Иннин не знала, как к этому относиться, но осуждать Онхонто не хватало сил — и потому, что она сама когда-то совершила кощунственный поступок, и потому, что находясь рядом с ним, как и остальные, она непроизвольно попадала под магию его взгляда, его голоса, его красоты.

Она могла понять свою младшую сестру, которая, увидев этого человека один-единственный раз в жизни, потеряла сон и покой и превратилась в бледную тень себя прежней.

— Простите, анкхен, — повторил Онхонто, обращаясь к ней, как к жрице — очевидно, он запомнил её лицо, когда им доводилось прежде несколько раз встречаться.

Тогда Иннин вышла из своего оцепенения.

— Нет-нет, — поспешно возразила она и низко поклонилась. — Я здесь не как жрица. Я Иннин Санья. Мы с Хайнэ брат и сестра, близнецы.

Она сказала это и замерла на мгновение, поняв, что впервые за семь лет снова назвала себя настоящим именем. Больше не безликая госпожа без имени, но Иннин, сестра Хайнэ. Санья.

Её охватили трепет и счастье, подсказавшие, что всё, что она сделала, было верным, и что её недавние слова Верховной Жрице вовсе не были преувеличением, как на мгновение показалось самой себе.

— Сестра Хайнэ? — повторил Онхонто, и лицо его осветила радостная улыбка.

Эффект от этого был умопомрачительный — без преувеличений, как будто солнце, вышедшее из-за туч, осветило серый пейзаж, в мгновение превратив его в чудную картину, наполненную красками жизни. У Иннин задрожали колени — эта ошеломляющая, невиданная, неземная красота сбивала с ног.

А он, обладавший таким оружием, рядом с которым меркли даже могущество и величие Богини, казалось, совсем не осознавал его; он был кроток и тих, смиренен и печален.

Несколько минут они молчали.

После Онхонто вдруг снова повернулся к статуе и скользнул странным взглядом по руке, сжимавшей рукоять меча.

— Вы знаете, Иннин, я прочитать легенду о том, что в древние времена Аларес имела земного мужа, — сказал он. — Она была свирепа и неукротима и подчинять своей воле всё, что находить на своём пути, но однажды столкнуться с ним. Она взять его, но он не быть её. Он никогда не сопротивлялся ей, но она считать его своим самым опасным противником, своим главным врагом, потому что он был первым, кого она полюбила. Однако она была бессмертна, а он смертен, и поэтому однажды в минуту опасности она спасла его, поставив под удар себя. «Я нашла свою погибель», — промолвила она, имея в виду своё поражение перед ним. Вот только слова её, которые всегда сбывались, облекаясь плотью, сбылись и теперь: в то же мгновение она умерла. Но муж, который любил её, хоть она никогда и не знала об этом, спустился за ней в Подземный Мир и вернул её обратно… С тех пор они были вместе. Она не стала менее властной, но он успокаивать её ярость своим кротким взглядом, и постепенно тот меч, которым она подчиняла всё себе, превратился в меч, дарующий справедливость, — Онхонто помолчал. — Но мне рассказывать, что Аларес была девой-девственницей, не имевшей мужа...