Чтение онлайн

Иннин медленно подняла взгляд.

Верховная Жрица сидела, чуть отвернув лицо и устремив задумчивый взгляд куда-то вдаль. На её губах играла лёгкая улыбка, гордая и чуть печальная одновременно.

Придвинувшись ближе к другому окну, боковому, Иннин отодвинула занавесь и выглянула наружу. Золотые крыши дворцовых павильонов в верхнем ярусе города ослепительно сверкали в лучах солнечного света, и кони — самые быстрые кони в столице — стремительно несли экипаж к Великим Воротам.

***

«Ну, вот и всё», — подумал Хайнэ, когда экипаж Верховной Жрицы скрылся вдали.

Во дворе, тем временем, полным ходом шли приготовления к другому отъезду.

— Как же так? — рыдала Рису, только что узнавшая о произошедшем. — Уехала навсегда, ни слова на прощание не сказала…

— Не стоит печалиться, — мягко сказала Ниси, которая вышла во двор, чтобы отдать слугам последние распоряжения. — Так должно было случиться.

Хайнэ прижимал к груди оставленную сестрой книгу.

Он вдруг вспомнил одну из упомянутых в ней легенд: во время своих странствий в волшебном лесу, принцесса Амаста узнала историю брата и сестры, древесных духов. Они были рождены от одних родителей в один и тот же день и так сильно любили друг друга, что хотели прожить рядом не сто, а тысячу лет. Великая Богиня удовлетворила это желание, превратив их обоих в деревья с самими прекрасными в мире цветами, которые дети сестры посадили рядом в саду. Но вскоре после этого слухи о деревьях невиданной красоты дошли до правительницы провинции, и она непременно захотела, чтобы они росли в её саду. Дочь сестры была вынуждена подчиниться, однако она никак не могла расстаться с памятью о матери, и поэтому отдала правительнице лишь одно из деревьев. Первое время правительница не могла налюбоваться его прекрасными цветами, однако потом её изъела зависть: она никак не могла забыть о том, что где-то растёт второе такое же дерево, не менее красивое, чем у неё. Ей хотелось быть единственной обладательницей такого чуда, поэтому она послала своего слугу, чтобы он тайно срубил второе дерево. Однако в тот момент, когда это произошло, все цветы с первого дерева опали, и оно в одно мгновение засохло…

Вот как сильна была любовь между братом и сестрой, которые родились и умерли в один час.

Почему же у них с Иннин никогда такого не было?

Хайнэ вновь почувствовал себя хуже — возвращался жар, и при каждом движении подгибались ноги, как будто они были закованы в чугунные колодки.

Не желая привлекать к себе излишнего внимания, он добрался до своей комнаты и рухнул в постель. Через какое-то время ему как будто бы полегчало, однако попытка встать оказалась безуспешной — ноги окончательно отказались его слушаться.

— Нам пора ехать, — сказала Ниси, заглянув к нему.

Хайнэ лежал, закутавшись в покрывало, и молча глядел на неё.

— Тебе хуже? — с беспокойством спросила мать, переступив через порог.

— Нет.

Хатори, всё это время стоявший за спиной госпожи, подошёл к кровати и, вытащив Хайнэ из-под покрывала, поднял его на руки.

Хайнэ ничего не сказал, только глубоко вздохнул и обхватил его за шею.

Хатори вынес его во двор.

Почему-то глядеть на мир с высоты чужого роста оказалось совсем по-другому, чем со своего собственного — по крайней мере, ощущения Хайнэ испытывал странные.

Из дома уже доносился звон металлических палочек, ударяемых друг о друга, и напевы служительниц храма, приехавших для того, чтобы провести обряд очищения в помещении, которое покинул больной, и под эти звуки Хайнэ казалось, что всё вокруг вдруг стало каким-то призрачным, нереальным, и в то же время донельзя чётким.

Они видел мать, ходившую по двору и деловито отдававшую приказания; время от времени взгляд её становился задумчивым, и она как будто куда-то пропадала.

Видел Рису, которая вывела во двор младшую сестру Иннин и Хайнэ, Ниту, и теперь уговаривала девочку постоять на месте хоть какое-то время и не носиться взад-вперёд. Получалось у неё, однако, плохо — возможно, потому, что собственные мысли Рису были далеко: она то и дело прикладывала к глазам платок и украдкой вытирала слёзы.

Видел отца, который спустился вслед за слугами, выносившими из дома ящики с книгами — поездка в столицу в любом случае не должна была продлиться больше месяца, однако Райко увёз с собой чуть ли не половину своей гигантской библиотеки в Арне, занимавшей несколько залов. В руке он держал гибкий прут, и если кто-то из слуг допускал неосторожное движение, ужасно раздражался и хлестал его по спине.

По дороге к экипажу отец чуть не натолкнулся на Хатори, державшего на руках его сына, и только тогда впервые поднял на него рассеянный взгляд.

— Кто это ещё такой? — спросил он таким тоном, как будто сам Хатори не находился рядом и не мог слышать его слов.

— Хатори, — сказал Хайнэ.

— Какое отвратительное имя, — поморщился отец. — Впрочем, у простолюдинов всё всегда грубо, некрасиво и пошло. Невежественные свиньи. Как ты можешь позволять, чтобы он до тебя дотрагивался?

Хайнэ не знал, что ответить, но Райко и не ждал ответа. Болезненно искривив своё красивое лицо, он пошёл дальше.

«Значит, мама даже не сказала ему», — понял Хайнэ, и в душе его поднялись противоречивые чувства.

Очередное унижение отца по-прежнему причиняло ему боль, и в то же время он никак не мог простить ему вчерашнего равнодушия и слов о счастье.

— Госпожа, всё готово, можно выезжать!

Слуги раскрыли ворота.

Суета, наконец, утихла, несколько экипажей выстроились в ряд. Хатори отнёс Хайнэ к последнему из них, усадил его на подушки и сам сел рядом.

После того, как экипажи выехали за ворота, возникла какая-то заминка — из разговоров слуг Хайнэ понял, что главная улица закрыта для проезда, поскольку там проходит репетиция праздничного шествия, и придётся ехать долгим кружным путём мимо дворцовой стены.

В первое мгновение в душе у Хайнэ вспыхнула радость — он снова увидит Храм, пусть даже издалека — однако потом он вспомнил всё, что произошло, и неприязненно пожал губы.

Теперь он еретик, и кара Великой Богини уже на него обрушилась.

— А где же моя книга?! — вдруг всполошился он. — Я забыл её!..

Хатори молча вытащил её из-под своей рубахи.

— О, — с облегчением вздохнул Хайнэ.

Взгляд его упал на кинжал, который лежал рядом с Хатори, вложенный в ножны.

— Зачем он тебе? — спросил он.

С точки зрения Хайнэ, клинок мог представлять ценность лишь в трёх случаях: для старшей дочери, которая должна была использовать его во время церемонии, для утончённого ценителя красоты или для человека, который желал получить выручку, однако Хатори точно не был первым, ничем не напоминал второго, да и продавать полученный «подарок», кажется, тоже не собирался.

Хатори ничего не ответил, однако продолжал глядеть на клинок с выражением, похожим на то, которое появилось на его лице во время огненной казни. Хайнэ вспомнил об этом, и его начало знобить.

«Что, если он убийца? — подумал он. — А мать взяла его в наш дом и назвала моим братом. Он будет спать со мной в одном доме и в одной комнате. Может, он захочет убить меня во сне?.. — Испуганный, он опустил взгляд, и вдруг увидел на своём запястье красные пятна, продолжавшие расползаться по его коже. — А, впрочем, какая разница. Лучше умереть, чем жить так. Меня изуродовали пятна, у меня никогда не будет возлюбленной и детей, я едва могу двигаться… Если он убьёт меня, это будет хорошо».

И, придя к этой малоутешительной мысли, Хайнэ со страдальчески искривлённым лицом придвинулся к своему предполагаемому убийце ближе.