Чтение онлайн

Восшествие Льва Х в 1513 году на папский престол знаменовало триумф эллинистического начала в итальянском искусстве. Новый папа стал самым образованным из меценатов. Яркая и светоносная атмосфера его двора оказала счастливейшее влияние на художника из Урбино, остававшегося молодым еще и в своей цветущей зрелости. К счастью и славе его, этот редкостный цветок распустился во всей удивительной красоте и тонком аромате.

Джованни Медичи, принявший имя Льва Х при восшествии на Святейший престол, был сыном Лоренцо Великолепного. Он и сам бы заслужил это славное прозвище, ибо он обладал тончайшей чувствительностью в искусстве. Все, что его отец сделал во Флоренции, он сделал в Риме в огромном масштабе. У него было столько же чувства прекрасного, сколько достоинства и гордости. По универсальности познаний и утонченности вкуса Лев Х был самым блестящим коллекционером ХVI века. Он владел прекрасными медалями, ласкал прекрасную мраморную статую, восхищался богатыми красками на картине искусного живописца. Его щедрость к художникам всякого рода и любой школы не знала границ. Каждое утро он приказывал принести ему блюдо, покрытое малиновым бархатом и наполненное золотыми монетами. Оно служило для небольших подарков. К вечеру блюдо пустело. Он покровительствовал Микеланджело, Браманте, Бенвенуто Челлини и десяткам других. Но Рафаэль, скромный, усердный, неутомимый Санти, которого легион учеников считал королем живописцев, стал его любимцем.

Рафаэль Санти. Триумф Галатеи. 1515　г.

Рим, вилла Фарнезина

Праздник восшествия на престол Льва Х отличался необычайной пышностью. Он произвел удивление в Риме, который, казалось бы, уже утратил способность удивляться, столько он видел фантастических празднеств, и остался легендарным в его хрониках. Современники перечисляли детали, которые стали главной нотой правления этого папы. В то время как кардиналы с большой помпой праздновали официальную церемонию интронизации, римский народ предавался на улицах чисто языческому ликованию. Дома были украшены разноцветными тканями. Повсюду были видны импровизированные часовни, триумфальные арки, украшенные гирляндами цветов, античные статуи в нишах. Шумные толпы теснились возле этих маленьких храмов, где Венера, Ганимед, Вакх, Меркурий, Геркулес, наряду с Христом и Богоматерью, находили своих почитателей. Уличные фонтаны изливали на прохожих веселящее, искрящееся вино орвьето, которое пили полными кубками и вволю. Вокруг этих чанов изобилия транстеверинки в алых корсажах плясали с пастухами из римской округи, слово вакханки и фавны с Сабинских гор собрались, чтобы приветствовать возрождение своих богов. Процессии, песни и танцы продолжались несколько недель. На празднике хватало и смешного. Ибо куплетист Барбарелло, взгромоздившийся на слона, был коронован на Капитолии, а Рафаэль был вынужден изобразить его вместе с этим слоном.

Нужно ли удивляться, что среди опьяняющих ароматов язычества, пробужденного от векового сна, впечатлительный гений Санти погрузился в эту античную роскошь? Волна чувственности, прелестной и смущенной, захлестнула фрески, которые он писал в Фарнезино для богатого сиеннского банкира Агостино Киджи. Нельзя сказать, что эта иллюстрация к истории Психеи возвращает глубокий смысл самому духовному мифу античности, но он выражает здесь удивительную грацию. Когда входишь в этот белый зал, такой веселый, и поднимаешь глаза к его своду, фризу или парусу, тебя сразу заливает симфония розовых тонов. Ибо вся она розовая – эта Психея, склонившаяся со светильником над своим таинственным возлюбленным. Розовый также и летающий Купидон, розовые и боги, которые с Олимпа созерцают патетическую идиллию. Это живопись совершенно античная в том смысле, что фигуры в ней важнее лиц. Их немного тяжеловатые тела совсем не прозрачны в их привлекательной пышности. Их плоть роскошна, а в жилах течет амброзия. Тонкий аромат амбры, мускуса и роз, веяние нектара спускается с этого свода на зрителя, когда он смотрит на Амура и Психею, легко переходящих с неба на землю и с земли на небо. Но ничего лишнего, никакого насилия, никакой грязи нет в этих эфирных пространствах. Дыхание аркадийской невинности охватывает нас, подобно теплому ветру, скользящему над юностью мира.

Более совершенна по замыслу и стилю, но еще более страстна фреска «Галатея». Эта Галатея могла бы быть Венерой по своей красоте и трепещущей прелести. Она легко скользит в своей перламутровой раковине по лазурной волне. Жест, которым ее руки держат вожжи дельфинов, удивительно изящен. Ее тело, шея и голова обращены к небу. Кажется, что она предлагает богам охватить ее сердце и утолить ее жажду любви. И эти боги наводняют землю и море своими весенними ручьями. Легкие облака плывут в синеве. Сильный ветер веет над океаном, приподнимает одеяние нимфы, развевает ее волосы и обнажает перед лицом неба ее прекрасное тело, открытое поцелуям воздуха. Прекрасная нимфа сидит у ног Галатеи, на краю ее раковины, с выражением тонкой насмешки. Она словно говорит тритону, обнимающему ее стан: «Попробуй, удержи меня; я выскользну, как угорь». А маленький Амур, который на первом плане развалился на самой поверхности воды, ухватившись за плавник дельфина, показывает на три фигуры перламутровой раковиной и восклицает: «Следуйте все за мной; повинуйтесь закону любви!»

Здесь мы уже не в промежуточном пространстве между небом и землей, где Психея парила в аркадийском мире. Вихрь желания пронизывает почву, волны и всех ее обитателей. Живые существа хотят любить и размножаться. Человек будет желать и страдать. Натянуты луки амуров, которые летают в воздухе. Стрелы дрожат, они летят… и уже ранят.

Погружение Рафаэля в пьянящее и опасное царство наслаждения произошло не только в сфере искусства, оно уже случилось в его жизни незадолго до того, как он писал свою Галатею. Даже ангельская душа, если она воплощена на земле, в некоторой мере подвержена фатальности чувства. Мистичный юноша, приехавший из Умбрии во Флоренцию, уже тогда волновал красивых женщин, которые улыбались мечтательному художнику. Но тогда наслаждение могло лишь слегка задеть его сердце. Говорят, что в Риме знатная дама, имя которой неизвестно, мимолетно появилась в его доме и в его жизни. Возможно, именно ей был посвящен сонет, найденный на обороте одного из его набросков: «Любовь, ты охватила меня при виде глаз, которые меня мучают, и лица, белее снега и розовее роз, и прекрасной речи и изысканных манер. Столь силен жар, сжигающий меня, что ни река, ни море не могут погасить моего огня. Но я не жалуюсь, ибо мой жар делает меня столь счастливым, что чем больше я пылаю, тем больше жажду пылать. Сколь сладостно ярмо и цепь этих двух белых рук, обвившихся вокруг моей шеи. Освободившись, я почувствовал смертельную боль. Я останавливаюсь… слишком большое счастье убивает… Все, что я видел, все, что я сделал, – я молчу об этом… ибо скрываю радость в сердце. Волосы мои поседеют скорее, чем я изменю своему долгу в грешных мыслях». Но маленький бог, который смеется над клятвами, должен был пустить в него более острую стрелу.

Когда сравниваешь портрет Рафаэля, который находится во дворце Счиара в Риме, с портретом молодого художника из Флоренции, где он похож на робкого пажа, становятся понятными перемены, произошедшие с ним за эти десять лет. Некогда хрупкая шея стала шире в основании. Она стала мощной и напоминает о прекрасных женских затылках, которые кажутся изготовленными по образцу горлышка амфоры и легко несут прекрасную голову. Легкость линий его прекрасных черт смягчает твердость выражения. Взгляд, полный огня, говорит о воле, уверенной в себе самой. Немногие женщины смогли бы устоять перед этим взглядом, если бы он хотел соблазнить их. Но он сам был соблазнен, повержен внезапно, прежде чем смог помыслить о защите. Однажды простолюдинка, транстеверинка, известная своей красотой, предложила позировать Рафаэлю. Когда он увидел это тело, полное удивительного совершенства, пожар, неизвестный ему доселе, зажег его кровь. Форнарина стала его любовницей, и художник отныне не писал никакой другой женщины. Вазари рассказывает, что Рафаэль не соглашался писать эту фреску до тех пор, пока Агостино Киджи не согласился поселить его любовницу вместе с ним во дворце, где работал Рафаэль. Форнарина позировала для изображения Галатеи. Ее можно узнать, хотя она идеализирована, в коленопреклоненной женщине внизу «Преображения». Но в подлинном виде, без покровов и румян, ее можно видеть в галерее Барберини.

Это прекрасное женское тело с красивым лицом и острым взглядом, без тени мысли. Здесь можно узнать достаточно обычный тип среди римского народа, тип женщины с горячими чувствами, холодным сердцем, умом весьма здравым и расчетливым. Если Рафаэль безумно в нее влюбился, то потому, что в качестве художника он был чувствителен к физической красоте так же, как и к красоте духовной, а также потому, что до сих пор его чувства были полностью поглощены непрерывным трудом. На этот раз «сама Венера захватила его в жестокий плен». Эта страсть с некоторыми перерывами продолжалась несколько лет, вплоть до его смерти.

Но все же констатируем и будем настойчивы в том, что – исключительный факт! – это плотское наслаждение, которому идеалистический художник предавался время от времени, не уменьшало его страсть к работе и ни в чем не исказило его чистый гений. Напротив, можно сказать, что по контрасту и как бы некоторым отвлечением оно приводило Рафаэля в экзальтацию и доводило до экстаза. С ним произошло нечто подобное тому, что можно порой отметить у некоторых аскетов, которые суровыми духовными упражнениями достигают астрального видения. Этот феномен – глубокое расхождение между жизнью телесной и жизнью душевной. Душа, частично освобожденная от тела, следует его духовным упражнениям, в то время как тело, предоставленное своим страстям, сильнее погружается в свою материальную жизнь. Добавим, что этот необычный феномен всегда сопровождается серьезной опасностью и почти неизбежно ведет к безумию или смерти. Нормальное посвящение, как и нормальное развитие художника, предполагают организацию и полное единство человеческого существа, то есть трансформацию и постепенное очищение физической жизни путем жизни интеллектуальной и духовной под властью светящейся и верховной воли. Катастрофа должна была произойти и с Рафаэлем, но не ранее, чем его гений осветит мир своими последними и величайшими вспышками.

Рафаэль отныне жил двойной перемежающейся жизнью. С Форнариной он без памяти нырял в вихрь, где все более и более сильные чувства приводили его к плотским страстям, словно в бездне бессознательного. Но, возвращаясь в свою мастерскую, он совершал мощный взлет к другому началу своей натуры. Тогда он вновь ощущал с растущей силой ностальгию по тому божественному царству, своей духовной родине, куда прекрасная транстеверинка не могла за ним последовать. Он вспоминал мистическое небо Умбрии и молодых матерей, похожих на Богоматерь, сидящих под большими вязами и укачивающих своих детей. Разве не пробил для него час сражаться с титаническим гением Микеланджело, который только что поразил мир потолком Сикстинской капеллы? Новый импульс подвиг его молодого соперника подняться в высшие сферы искусства. В «Споре о святом Причастии» и в «Афинской школе» Рафаэль создал идеалистическую и историческую живопись нового времени. В своих последних трудах он хотел подняться до воплощения великих таинств в форме символических видений.

Рафаэль Санти. Видение Иезекииля. 1518　г.

Флоренция, Галерея Питти

«Сивиллы» из церкви Санта Мария деи Паче в Риме и «Видение Иезекииля», которое находится в Галерее Уффици во Флоренции, показывают первый взлет художника к этим высшим сферам. Эти два произведения явно обязаны своим появлением влиянию Буонарроти. Известно, что во времена Юлия II Рафаэль мог тайно проникать в Сикстинскую капеллу до завершения знаменитого потолка, хотя Микеланджело запрещал входить туда всем и даже самому папе. Он обязан этой привилегии Браманте, тогда всемогущему при папском дворе. Благодаря помощнику архитектор собора св. Петра сумел нарушить запрет в пользу своего протеже, вопреки приказу недоверчивого мастера и в его отсутствие. Рафаэль понял с первого взгляда несравнимое величие пророков, сивилл и Господа, которые поднимали своими сверхчеловеческими формами и своим горячим дыханием потолок знаменитой капеллы. Он хотел подняться на такую же высоту со своим особенным темпераментом и своим собственным религиозным чувством. Конечно, он не мог достичь силы и утонченности этого Моисея христианского искусства, но он приблизился к его величию и превзошел его нежностью и проникающей мягкостью своего гения. Сивиллы Микеланджело – большей частью морщинистые и угрюмые старухи. Их суровые глаза, их жесты, их проклятия предвещают великие несчастья, страшные беды человечества и заставляют трепетать своды здания. Их вдохновение приходит к ним из земной атмосферы, где скорбь и кара следуют сразу за грехами и преступлениями. Сивиллы Рафаэля, более христианские, чем языческие, молоды и серьезны, исполнены безмятежности. Они находятся в согласии с духовным миром, безмерно высшим по отношению к земле. Они пророчат возрождение неба, где Вечно-женственное, воплощенное в Богоматери, воцарится одесную Отца Небесного. Иегова Микеланджело – прежде всего Бог-Творец, всемогущий Иегова из Книги Бытия, окутанный плащом из бури. Господь Рафаэля является в виде сияния, это Адонай пророка Иезекииля, которого несут четыре священных животных, херувимы из ковчега. От его обнаженной прекрасной груди, от его протянутых благословляющих рук, от его склоненного лика нисходит луч благодати на коленопреклоненного пророка на вершине горы. Это Иегова, которого омолодила и смягчила любовь. Это уже Отец Небесный, от которого родится при помощи Вечно-женственного Христос Спаситель. Он заставляет вспомнить строки из Библии:

«Гроза прошла над Моисеем, но Господь не был в этой грозе. Потом подул легкий ветер, и Господь явился в этом ветре».

Рафаэль Санти. Св. Цецилия. 1514　г.

Болонья, Пинакотека

Приблизившись таким образом к высочайшим таинствам христианства, Рафаэль хотел проникнуть и далее. Он хотел достичь своей живописью личного ощущения присутствия Бога. Но здесь он почувствовал границы своего искусства. Гармонией искусных и точных линий, богатством красок он мог дать отдаленное ощущение божественного мира, приподнять край покрывала. Но лишь музыка, чувствовал он, может нас вознести в сферу, где меняющиеся стремительно видения достигают такого сияния и такой быстроты, что лишь звук может их вызвать. Тогда Рафаэль, воистину гениально, решил выразить эту истину в своем искусстве, рисуя музыку . Пойдите в Болонский музей. В превосходно освещенном зале вы увидите картину Рафаэля, изображающую св. Цецилию в натуральную величину. Здесь находится одна из святых капелл искусства. Святая в экстазе изображена стоящей, со склоненной головой, в умилении, У ее ног лежат разбитые музыкальные инструменты, лютни, виолы и флейты. Она держит двумя руками маленький ручной орган. Ее протянутые руки показывают, что сейчас она его уронит. Ибо она слышит музыку куда более прекрасную, нежели ту, что она может извлечь из инструментов, обломки которых ее окружают. Она склоняет слух к небесному хору ангелов, парящих в облаке над ее головой. От этого венка светоносных юношей на нее падает отблеск и омывает ее золотым светом. Перед совершенством этой песни серафимов она отказывается от земной музыки, посвящая себя музыке небесной. Отныне ее жизнь будет проходить в слушании ангелов и записывании их песен для вокальной музыки. Невозможно выразить в словах поглощенность и красоту головы святой. Я ошибаюсь: это сумел определить Шелли, сказав: «Она успокоена глубиной своей страсти».

После такого взлета Рафаэль был готов к более высоким задачам. Он доказал это, создав «Сикстинскую мадонну».

Рафаэль Санти. Сикстинская мадонна. 1513–1514　гг.

Дрезден, Картинная галерея

Вдохновленная женщина так описывала эту картину: «На фоне эфирного света Богоматерь с младенцем возносятся к Богу. Кажется, что мечта неба плывет в воздухе и отражается в их позах. Сама Мировая Душа, сознательная и серьезная, говорит в их пламенных глазах. Без нимба и ореола вечная красота улыбается в них и провозглашает высшую власть Богоматери и младенца. Величественно они попирают небеса, свое владение. И небо действительно принадлежит им. Они далеки от нас. Мы чувствуем расстояние в луче их взгляда». Действительно, эта Богоматерь – не обычная женщина, и она еще не была воплощена на земле. Это некоторым образом астральный образ Вечно-женственного, вне времени и пространства. В своем бесконечном экстазе она дарит миру душу, которую выносила в своем девственном чреве в лучах Отца Небесного и которая станет Христом. Этот ребенок, еще не рожденный во плоти, чей взгляд, исполненный мысли, погружен в будущее, полностью осознает свое предназначение. Он видит судьбу, которая ждет его на земле, и эта судьба страшна, но он знает также, что от него зависит спасение мира. Занавес, окаймляющий картину, указывает, что все это – видение. Два персонажа, размещенные ниже, справа и слева от Мадонны, находятся здесь лишь для того, чтобы выявить сверхъестественный характер этой сцены. Св. Варвара, ослепленная, не может вынести этого сияния и скромно опускает глаза. Облаченный в богатую мантию, св. Сикст смиренно склоняется и едва осмеливается поднять свои. Что касается двух сияющих головок ангелов, облокотившихся на нижнюю раму картины, они как бы говорят: «Целую вечность мы созерцаем эту тайну и живем в ней; но вы, о люди, ползущие в бездну, сколько веков нужно будет вам, чтобы ее понять!»

Но Вечно-женственное имеет два полюса. Оно царит и светит, как солнце, в мире душ и чистого Духа; оно рыщет и подстерегает, подобно змее, в мире тел и материи. Если в первом мире оно погружает в светящиеся волны божественные тайны, то во втором оно заботится лишь о размножении видов, об управлении поколениями, которые, по словам Гомера подобны бесчисленным листьям, гонимым осенним ветром по пустынным долинам. Первый освещает и порождает души; второй прядет и ткет сложную ткань жизни.

Чтобы подняться в сферу первого и на вершину своего гения, Рафаэль сделал гигантское усилие. Чтобы достичь этого, он приговорил себя к почти аскетической жизни. Он очень редко видел свою любовницу. Он запрещал ей входить в свою мастерскую, часто посещаемую вельможами, кардиналами и многочисленными учениками, и отправил ее в тайное убежище на том берегу Тибра. Зная силу своего влияния, Форнарина со своей обычной расчетливостью покорно подчинилась. Она знала, что возвращения художника к ее горячим устам и прекрасной груди были тем стремительнее, чем дольше были его отлучки и строже – чистота. Она спокойно ждала. Когда мистическая фаза художника подходила к завершению, когда потребность в разрядке ощущалась художником, замученным усталостью, наполовину сожженным живым воздухом и заледеневшим до костей, с Санти происходило значительное отвлечение. Он бросался в бурю страстей с огнем, неизвестным ему дотоле, и руки прекрасной транстеверинки обвивались вокруг его шеи. Художник, пропадавший целыми днями и неделями в своей мастерской, оставлял наблюдение за своими учениками и продолжение своих гигантских трудов на Джулио Романо. Люди даже спрашивали себя, не станет ли творец Сивилл жертвой этой новой Цирцеи, воплотившейся в этой крепкой девушке из народа. Кардиналы – друзья Рафаэля беспокоились как раз об этом и, подобно добрым отцам семейства, пытались женить его. Кардинал Биббьена безуспешно старался женить его на своей племяннице. Из-за стыдливости ли, или из-за избытка скромности, всю эту историю обычно замалчивают. Но хотя Вазари порой ошибается в некоторых деталях, его свидетельство кажется неоспоримым. Дадим ему слово. «Кардинал ди Биббьена в течение многих лет упрашивал его жениться, однако Рафаэль, не отказываясь прямо исполнить желание кардинала, затягивал дело, говоря, что желал бы переждать года три или четыре. Но он не успел даже заметить, как срок этот истек, и кардинал напомнил об его обещании; Рафаэль, как человек учтивый, увидев себя связанным, не пожелал изменить своему слову и изъявил согласие жениться на племяннице кардинала. Однако узы эти нисколько его не радовали, и он старался выиграть время, так что прошло несколько месяцев, а свадьба все еще не состоялась… Тем же временем он потихоньку предавался, в большей мере, чем следовало бы, любовным наслаждениям, и вот однажды, преступив границы, вернулся домой в сильнейшей лихорадке».

Рафаэль Санти. Преображение. 1517–1520　гг.

Рим, Ватиканский дворец

Но все же через некоторое время с Рафаэлем случался новый взлет его гения, который мучил его и изводил еще сильнее, чем добрый кардинал. Его тело горело одновременно в огне чувства и в пламени Духа. Он догадывался о своем близком конце. По крайней мере, он хотел выразить высшую истину, которая теперь ему казалась светящейся превыше его эфемерной жизни. Эта истина была истиной трех миров, высших и гармонирующих, посредством которых божественное Слово проявляется во Вселенной. Эта космическая троица поразительно воплощена в полотне «Преображение», которую ему заказал папа Лев Х и которую и сегодня можно видеть, бережно сохраненную, на мольберте в одном из внутренних покоев Ватикана.

Полотно, вытянутое в высоту, так что его надо смотреть снизу вверх, четко разделяется на три части, соединенные одной мыслью, столь же широкой, сколь и глубокой. Действие происходит на горе Фаворской – эпизод, рассказанный евангелистом Матфеем (17:1–9). Начнем с нижней части. У подножия скалистого холма выступает в светотени на черном фоне оживленная сцена. Несколько апостолов Христа страстно спорят с простыми людьми. В центре группы красивая женщина, преклонившая колени, указывает властным жестом на одержимого, который только что был чудесным образом исцелен и, потрясенный, поднимает голову к небу. Все эти персонажи, выступающие из тьмы, освещены лишь отблеском сверху, но они не видят, что происходит над ними. Лишь излеченный одержимый видит это, ибо безумец, исцеленный Иисусом, стал ясновидящим. То, что он видит, представлено на двух верхних частях картины. На вершине холма любимые ученики Христа, Петр, Иоанн и его брат, спят глубоким сном. Один из них, приподнявшись во сне, пытается защитить глаза от ослепительного света, который хлынул на всех троих. Этот свет – свет преображенного Христа, который парит над ними на сияющем облаке, где Моисей и пророк Илия поднимаются к нему с жестом поклонения. Верхняя часть картины, выполнить которую было труднее всего, наименее удачна, но весь ансамбль отличается проникновенной красотой, в которой сияет чистейшая духовная красота. Космическое здание, отражающееся в разнообразии человеческой природы, прекрасно передано в этом шедевре. Нижняя часть представляет природный мир, где действует человечество во плоти. Его зрение затемнено животными страстями, и они не видят высших миров. Только некоторые ясновидящие, у которых физическая оболочка наполовину разрушена, видят некоторые отблески. Средняя часть, холм, где спят трое апостолов, представляет мир чистых душ, где посвященные могут подняться ввысь на несколько ступеней и где тогда является небесная радость и красота. Верхняя часть, где парит Христос с двумя пророками, представляет божественный мир, единственный, где Слово является лицом к лицу и без посредника. Никогда, ни в каком произведении живописи, основа оккультной истины не была передана столь прекрасно и патетично. Сияющий и последний всплеск этого божественного гения.

Рафаэль написал «Преображение» за несколько недель, с необычной быстротой, которая указывала на силу вдохновения и на боязнь не закончить свою работу. Когда картина была окончена, он почувствовал себя выздоровевшим, столь велика была его радость, и его ученики поверили в это, как и он, настолько работа одушевила его подорванное здоровье… В это время Лев X, который велел проводить раскопки на Форуме, который тогда назывался campo vaccino, поскольку там проходили стада, попросил Рафаэля принять в них участие. Тот согласился, но после первого же дня, проведенного на этой земле с опасными испарениями, лихорадка вернулась и уложила его в постель. Он понял, что умирает. Предоставим слово Вазари. Почувствовав, что смерть близка, «Рафаэль составил завещание и прежде всего, как и подобает христианину, удалил свою возлюбленную из дома, обеспечив ей возможность жить честно. Затем поделил он все свои вещи между учениками: Джулио Романо, которого всегда очень любил, Джованни и Франческо Фьорентино, по прозвищу Фатторе, и неизвестным мне родственником, священником из Урбино. Он распорядился также, чтобы на его средства в Санта Мария Ротонда была восстановлена из новых камней старинная ниша и был построен алтарь с мраморной статуей мадонны; это место он избрал для вечного своего упокоения… Назначил он исполнителем своего завещания мессера Бальбассаре из Пешии, бывшего в то время папским датарием. Затем, исповедавшись и покаявшись, закончил он свой жизненный путь в тот же день, когда родился, т. е. в святую пятницу, тридцати семи лет от роду. Позволительно думать, что душа его украшает теперь небеса, как талант его украшал землю».

В головах смертного ложа художника, который только что обрел мраморную безмятежность, поставили картину «Преображение». Князья и кардиналы, элита римского общества были преисполнены скорби. Папа Лев X пролил над ним обильные слезы. Кардинал Бембо составил для его могилы такую эпитафию: «Здесь лежит Рафаэль. Когда он жил, праматерь вещей боялась быть побежденной. Когда он умер, она боится умереть». Конечно, это преувеличение, но оно не банально. Оно доказывает, до какой степени – редкое исключение из общего правила – Санти был понят своим временем. Впрочем, это искреннее поклонение раскрывает глубокую истину. Со своей прекрасной душой Рафаэль принес в мир кристальную квинтэссенцию Вечно-женственного. Мировая Душа должна плакать, видя, как разбилось ее самое прекрасное зеркало. И когда при свете погребальных факелов гроб с телом Санти опустился под плиту капеллы Пантеона, в тот час, когда ночь, скрывающая все предметы, купола и горы, дворцы и могилы, опустилась на семь холмов, тогда от Квиринала до Яникула и от Палатина до Ватикана трепетные души почувствовали с неизъяснимой дрожью, что архангел Красоты покинул Вечный город.

.

Для Леонардо да Винчи, этого волхва Возрождения, как и для Рафаэля, христианского апостола Красоты, я предположил два предыдущих существования, чтобы объяснить движущие силы их эволюции и уловить ее ритм. Я воспользуюсь той же гипотезой, чтобы проникнуть, если это возможно, в глубину души Микеланджело и найти различные импульсы, из которых исходил его громадный труд.

Двойственность пронизывает всю жизнь Буонарроти. С одной стороны, титаническая натура, всегда готовая к борьбе и к бунту; с другой – душа, исполненная поклонения и подчинения Богу чистого Духа, душа, которую я назвал бы поэтому иеговистской в значении Иеговы или Яхве из Ветхого завета. Если мы предположим существование этих двух душ, которые разделяют его жизнь и трудятся вместе, сражаясь друг с другом, можно вообразить два его прошлых существования. В первом мы встречаем некоего кузнеца, ученика доисторического Вулкана, кующего оружие для восставших титанов и погибшего вместе с ними в великой катастрофе. В новом воплощении виден ученик еврейского пророка, который сокрушает язычество израильского народа и ниспровергает моавитянских идолов во имя Господа Моисея и Синая. Подчас бывает, что самые отпетые бандиты становятся самыми лучшими стражами закона. Микеланджело имеет вид титана, ставшего пророком Иеговы. Явившись вновь при ярком свете итальянского Возрождения, он получит всю силу одного и все рвение другого. В своих статуях и фресках он сумеет явить для современного мира все нравственное величие Ветхого завета, непримиримую войну за справедливость. А удивительной работой, которую он проделает над самим собой, заставляя свою титаническую натуру подчиниться божественной Воле, он проявит мощь современного человека как личности и свободной воли.