Чтение онлайн

По телу Фрёлиха вдруг пробегает внезапная судорога.

– Нет! Не-е-ет! – кричит он, бросаясь вперед, и немыслимыми скачками ошалело мчится через дорогу на площадь. Ничего не понимая, русские смотрят ему вслед. Фрёлих бежит, запрокинув голову и шарахаясь в стороны, как дикая лошадь. За ним развеваются полы шинели. Нечеловеческий рев зависает над площадью.

– Не-е-е-ет!

Трещит глухая пулеметная очередь. Фрёлиха подбрасывает, руки взмывают в воздух, он скачет с одной ноги на другую, точно пустившийся в пляс домовой. Потом прижимает руки к животу и падает на колени. Тело шлепается вперед и больше не двигается. Когда затараторил пулемет, Бройер метнулся на землю. Один русский как в воду канул, другой, потеряв свой ПП, со стонами катается по земле, смотрит на Бройера – взгляд полон ненависти – и силится вытащить пистолет. Думает, наверное, что попал в засаду. Коварный пулемет на другом конце площади все не смолкает. Ползком обогнув русского, Бройер добирается до ворот.

У входа в подвал толкутся солдаты. Румынский генерал со своей свитой тоже здесь.

– Еще не время! – говорит Бройер. – Ничего не выгорело. Нужно еще подождать!

Позже они подбирают раненого русского. У того сквозное ранение в бедро. Доктор Корн делает ему перевязку. Ему позволяют оставить оружие при себе, и тогда он понимает, что все настроены мирно, и, успокоенный, проникается доверием.

– Ну что? – простодушно спрашивает он по-русски, и его лицо расплывается в широкой улыбке. – Гитлер капут?

Офицеры молчат.

Гитлер капут!..

Ночь тиха необычайно. В безоблачном небе по-прежнему кружат грузовые самолеты. Из офицеров никто не спит. Все сидят, погруженные в свои мысли.

Часы показывали около половины восьмого, когда в расположении полковника Люница появился незнакомый офицер. На голове каска, в руках карабин, ручная граната на поясе – вид по-настоящему воинственный. Офицер молодцевато козырнул.

– Прошу господина полковника проследовать за мной в штаб армии! – преувеличенно деловито отчеканил он.

Полковник побледнел. Выходит, они слышали разговор по рации… Что это означает, он прекрасно понимал. Шмидт, вон, тоже – чуть не подвел под трибунал начальника связи армии, когда огульно заподозрил его в установлении контакта с врагом. Люниц молча поднялся и надел отороченную мехом шинель. Капитан Шульте вскочил:

– Я с вами, господин полковник!

– Вы останетесь здесь, – парировал полковник. – Позаботьтесь о том, чтобы все было в порядке, если я не вернусь.

Полковник Люниц часто ходил этим путем в штаб армии, во всяком случае чаще, чем разряженная военная кукла у него за спиной. Потому что уже через несколько метров, усеянных грудами обломков и воронками, ему удалось отвязаться от хвоста и уйти в темноту. Он вступил в переговоры с врагом, капитулировал на свой страх и риск… И знал, что его ждет. При таком раскладе лучше покончить со всем самому. Он был сыт по горло и чувствовал, что задыхается от отвращения. Рука потянулась к пистолету… Но внутренний протест и затаенная злоба его останавливали. Что натворил он такого ужасного? Ведь только так можно было поступить и не иначе! Его ли вина, если все здесь – вопреки привычке и обычаю – принимает гротескные формы? Все вокруг было гротеском!

Морозило ночью безжалостно. В вышине по-прежнему гудели транспортные самолеты. Со всех сторон искрились пестрым бисером трассеры, то тут, то там ввысь устремлялась мерцающая красная или белая сфера. Это были русские. Они отстреливали сигнальные ракеты немцев, ведя охоту на контейнеры с продовольствием. Гитлер кормил Красную армию! На парадном подъезде театра Горького надпись: “Один фюрер, один народ, один театр”…

Медленно обходил полковник южный участок площади, где на расстоянии 20–30 метров друг от друга среди руин и осыпавшегося мусора притаились его люди. И это они называют фронтом! С таким укреплением велят защищать штаб армии от артиллерии и танков! Это же просто цепь сторожевых постов, слишком слабая даже для того, чтобы заградить площадь от невооруженной толпы демонстрантов. Люниц говорил с солдатами, старался их ободрить, раздавал последние сигареты.

– Курите спокойно! – говорил он. – Сегодня ночью ничего не произойдет, а завтра для вас все кончится.

Он повернулся и зашагал через площадь к штабу армии. Нет, с пулей в лоб придется пока повременить. Он намерен нести ответ за свои действия, резать правду-матку, излить все возмущение. А уж тогда пусть делают, что хотят. Расстрел так расстрел. Все одно…

В комнате начальника горел яркий свет. За столом, на котором была развернута карта, сидели Шмидт и генерал Ростек. Ростек вытянул ноги и вяло посмотрел на вошедшего. Начальник штаба поднялся и, любезно улыбаясь, протянул полковнику руку.

– Садитесь, пожалуйста, дорогой Люниц! – услужливо сказал он. Но лисьи глазки недвусмысленно сверкнули.

– Стаканчик вина? Сигару?.. Ах да, из вашего компункта вы вышли на радиосвязь с русскими…

– Нет, господин генерал, это не так! – резко перебил полковник.

Люниц был настороже. Опыт подсказывал, что в подозрительной приветливости зачастую таится только ловушка. В одно мгновение она могла резануть холодным клинком бритвы или несдержанным выпадом молодого грубияна. Спокойно и ясно он в нескольких словах обрисовал события последних часов. Рассказал о немце-парламентере, о невыполнимости задачи и напоследок – с замирающим сердцем – о своих договоренностях с русскими. Он ничего не скрыл. И вдруг – как в воду глядел – лицо генерала сделалось багрово-красным, он вскочил.

– Ничего не понимаю! – заорал он и ударил кулаком по столу. – К вам постоянно являются парламентеры… А сюда… сюда вообще никто носа не кажет!

У полковника отвисла челюсть. Уж не ослышался ли он. Прошло довольно долгое время, прежде чем к нему вернулось самообладание.

– Как, господин генерал? – в конце концов выдавил он из себя. – Но разве об этом речь?.. Да если… Если дело только в этом… То готов поручиться, что завтра в восемь утра перед универмагом будет стоять русский парламентер!

Генерал Ростек, покусывая нижнюю губу, усиленно буравил глазами потолок. Начальник, очевидно, заскучал и рассматривал ногти.

– Хорошо, выполняйте! – скупо отрезал он.

Полковник все еще отказывался понимать. Происходящее не укладывалось в его голове! “Сражаться до последнего… Разгонять парламентеров огнем…” Ведь, кажется, так говорилось в приказе! Он же своими глазами его читал! А теперь?.. Да, теперь! 24 января генерал Шмидт получил долгожданное распоряжение с требованием явиться в штаб-квартиру фюрера со всеми документами и доложить обстановку. Но оно опоздало на двадцать четыре часа. К этому времени последний аэродром был сдан. Теперь из Сталинградского котла не улизнула бы даже мышь, не говоря уже о начштаба армии. С той самой минуты дело получало совсем иной оборот! Но всего этого полковник Люниц не знал и видел в странном поведении генерала только уловку, пока еще непроявленное намерение подцепить его на крючок.

– Господин генерал, я повторю, – произнес он медленно, подчеркивая каждое слово, – чтобы не осталось никаких неясностей! Итак, в четыре часа утра я прекращаю боевые действия и сдаюсь со своими людьми в плен. А в восемь часов к универмагу подойдет русский парламентер!

Генерал едва заметно кивнул.

– Да-да, все верно! – сказал он. – Согласен!

Полковнику Люницу показалось, что на губах Шмидта мелькнула насмешливая улыбка.

Все верно! Каким упоительно прозрачным, каким элементарным и естественным теперь все представлялось! Вот так вдруг, ни с того ни с сего! И ради этого понимания сотни тысяч?.. Голова полковника закружилась. Он возвращался к своему расположению, пробираясь через обломки и воронки гранат, как хмельной, падал на колени и снова вставал. Один народ, один фюрер, один театр! Заходите, милостивые господа, небывалое событие! Такого шванка вы еще не видали! Циничный, постыдный, утопающий в крови шванк! Отбросьте ваши страхи, господа, и не лишайтесь чувств! На сцене только статисты, убогие никчемные дешевые статисты! Главные действующие лица останутся в живых! Они незаменимы и нужны для будущих представлений!

– Ха-ха-ха, – смех полковника разрезал ночную мглу, и полые стены уничтоженных огнем домов отбросили многократное эхо. – ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА…

Вещи в угловом здании уложили еще ночью. Потом офицеры заснули: крепким и безмятежным сном, какого не знали уже несколько месяцев.

Когда 31 января около семи часов утра генерал Шмидт, начальник штаба армии, вошел к главнокомандующему, тот еще спал. Остановившись возле кровати, генерал несколько секунд смотрел на спящего, потом потряс за плечо. Паулюс вскочил.