Чтение онлайн

– Господин обер-лейтенант, позвольте… Я хотел узнать у господина обер-лейтенанта… Все то, что он нам рассказывал про свободу и торжество социализма в Советском Союзе, – это ведь все враки, да, господин обер-лейтенант?

– Да, Лакош, – помедлив, ответил наконец начальник разведки – и с первых же слов знал, что обманывает, что говорит вопреки своим собственным убеждениям, как должен говорить немецкий офицер – и национал-социалист. – Конечно же, это враки… Вы ведь и сами знаете! Вы ведь не раз слышали, не раз читали о том, как порабощают и мучают людей в этой стране! Вы знаете сами!.. – Он вошел в раж, говорил все быстрее и громче. – Разумеется, это все обман, чудовищно низкий, подлый обман! Надувательство и оболванивание! Это просто… просто…

Тут Бройер резко замолчал и вышел из комнаты. Лакош с изумлением посмотрел ему вслед.

Когда на следующий день Бройер осведомился у Эндрихкайта о состоянии пленного, капитан встретил его в совершенно несвойственном ему расположении духа.

– Мертв, – ответил Эндрихкайт, и маленькие глазки его под пышными бровями подозрительно сверкнули. – Именно что мертв! Видите ль, вышло как: сегодня с утра пораньше отправил я его в сопровождении двух своих парней, Эмиля и Краузе, к месту сбора, и вот да – по пути, прям посреди дороги, этот проклятущий как припустит! Попытка бегства, самая настоящая, причем просто так, в открытом поле – глупость неслыханная! Чистой воды самоубийство! Парни мои, значит, кричат ему, чтобы не валял дурака, погнались за ним… Но тот знай себе бежит, даже и не думает останавливаться. Петлял к тому же, говорят, что твой заяц – экий, в самом деле, болван… Ну, Эмиль в конце концов и стрельнул в него. И первым же выстрелом в голову. Погиб на месте.

Эндрихкайт провел рукой по лицу. В душу обер-лейтенанта на мгновение закрались сомнения.

– Герр капитан, – сдавленно произнес он, – вы уверены, что ваши люди… Что они не…

– Вы неужто подумали, что они его… Просто так, из удовольствия? – с удивлением воззрился на него капитан. – Ну уж нет, дружочек, только не мои… Я им про допрос рассказал в подробностях. И очень, очень они впечатлились, знаете ль. Нет, нет, Бройер, парень не хотел жить, искал случая свести счеты…

Известий о Манштейне не было. И хотя некоторые заявляли, будто по-прежнему слышат к югу залпы орудий и гул сражения, хотя бродили слухи, будто на Западном фронте кто-то снова видел немецкие танки на высоком берегу Дона, все еще имевшая хождение армейская речевка “Надо только погодить – Манштейн нас освободит!” утратила былой задор. В последнее время даже сведения, поступавшие от графа Вильмса, стали скупы и односложны. Он подчеркивал, что подготовка такого наступления сопряжена с большими сложностями, в особенности зимой, и призывал держаться и сохранять спокойствие.

Как-то раз один из солдат в наряде по столовой – из числа тех, с которыми Лакош поделился награбленной мукой – передал шоферу приглашение на ужин. Говорил он обиняками, но обиняками многообещающими. В деревянном, насквозь продуваемом блиндаже по соседству с кухней был накрыт праздничный стол, на устеленной старой топографической картой столешнице стояли три зажженные свечи. В воздухе витал сладковатый аромат жаркого, усилившийся, когда Крюгер вошел с подносом и поставил перед каждым тщательно прикрытую бумажкой алюминиевую тарелку – в такой сервировке обычно подавали завтрак подполковнику Унольду. Дежурный по кухне поднялся, насупил вечно ухмыляющееся лицо и торжественно произнес:

– Да я бы и от картошки с рыбешкой не отказался! – расхохотался Лакош. – Если вы каким-то чудом их сумели раздобыть, большего и не надо!

И он осторожно снял бумажку. Остальные выжидающе глядели на него. Глаза Лакоша округлились: на тарелке лежал внушительных размеров шницель, а по бокам от него – две крупных тюрингских клёцки, политых ароматным луковым соусом. Он, конечно, ждал сюрприза, но это превосходило даже самые смелые его ожидания. Почти что с благоговением резал он сочное, на удивление нежное мясо.

– Вот это харч, ребятушки! – восхищался шофер. – Сколько лет я такой еды даже в рот не брал! По вкусу ну точно телятина!.. И даже лапшу мне не вешайте, никакая это не конина. Хотел бы я знать, где вы это раздобыли!

– Жри и не спрашивай, еще добавка будет, – оборвал его дежурный. Остальные хитро ухмылялись. Унтер-офицер чувствовал себя миллионером, позволившим бедняку один день пожить по-человечески, а Лакоша роль этого бедняка вполне устраивала. Ослабив ремень, он принялся уплетать за обе щеки. Другие не отставали. Дежурный травил анекдоты. Настроение заметно улучшилось, в особенности после того, как ефрейтор Венделин извлек бутылку “Ромовой вишни” неясного происхождения. Шофер тоже за словом в карман не лез – он знал множество шуток и прибауток.

– Про турецкую еду знаете? – с набитым ртом спросил он. – Нет? Слушайте. Позвал как-то Францек Антека к себе на турецкую еду и подает ему гороховый суп с мясом. Антек налил себе чуть-чуть и думает: “Потом еще турецкое будет!” Сидит он, ждет, а никакой больше еды нет. Не выдерживает он и спрашивает: “Эй, Францек, ты ведь говорил, что турецкой едой угостишь!” – “Говорил!” – “Ну и где она?” – “А ты что ел, осёл? Это ж турецкий паша! Вчера еще бегал, а сегодня – суп!”

Взрыв хохота. Толстяк дежурный чуть не задохнулся со смеху. Лицо его угрожающе покраснело, уши-лопухи тряслись, как у слона.

– Турецкая еда! – всхлипывая, бормотал он. По щекам у него катились слезы. – Вчера еще бегала! Чтоб меня!..

Лакош был сильно удивлен такой бурной реакции, ведь эту историю он рассказывал уже не раз. Взгляд его уже не в первый раз бездумно скользил по сваленной в углу груде тряпья. Вдруг он за что-то зацепился глазом и замер. Среди шинелей и камуфляжных курток торчал коричневый, точно оленья шкура или жеребок, лоскут. Он медленно поднялся и, точно сомнамбула, побрел в угол. Все разом притихли.

– Ох, ребятки, – прошептал унтер-офицер. – Заметил-таки! Что сейчас начнется!..

Лакош рванулся вперед и вытащил из кучи выделанную шкуру своей бульдожки. Некоторое время он стоял, не шевелясь. Вдруг к горлу у него подступил ком, его вывернуло прямо на тряпье. Затем он развернулся и, чеканя шаг, приблизился к столу. Столовским стало не по себе. Лакош остановился перед толстяком и, слегка пошатываясь, обхватил руками столешницу. На позеленевшем его лице, усыпанном веснушками, точно разбрызганной горчицей, горели налитые кровью глаза. Он замахнулся и врезал унтер-офицеру прямо по застывшей от ужаса морде – один раз, другой… Солдаты набросились на него и оттащили.

Несколько дней после этого Лакош не проронил ни слова. Привычная бодрость его, склонность к подколам и смеху словно улетучились. Глаза его, прежде лучившиеся добротой и простотой, теперь недобро сверкали, взгляд у него был чужой. Столовские по понятным причинам молчали, и Гайбель, не понимавший, отчего вдруг в товарище произошла такая перемена, старался не попадаться на его пути. Бройеру было жаль парнишу. Обер-лейтенант думал, что до того дошли какие-то слухи об ухудшении положения, и старался всячески его приободрить, но тщетно.

Шестнадцатого декабря, спустя всего несколько дней после того, как группа армий “Дон” выдвинулась к Сталинградскому котлу, большие силы Красной Армии на среднем Дону перешли в контрнаступление, на этот раз к западу от участка Клетская – Серафимович. Мобильные соединения советских войск прорвали фронт 8-й итальянской и 3-й румынской армий и за считаные дни продвинулись примерно на 200 километров, дойдя до Миллерово, крупного центра тылового обеспечения, и, овладев в 250 километрах к западу от Сталинграда станицей Тацинской, прервали еще один важный путь снабжения. Для немецкого командования это не предвещало ничего хорошего. Шесть немецких, шесть итальянских и две румынские дивизии были разбиты в пух и прах. На замену им пришлось выдвинуть части, предназначавшиеся для взятия Сталинграда. С их помощью и за счет формирования новых сил из числа отпускных и обозных в конце концов удалось остановить советские ударные армии в самой глубине Большой излучины.