Чтение онлайн

Лейтенант Визе раскрыл книгу с золотым крестом на черном переплете, прочел безыскусные слова рождественской истории. Мужчины слушали его, погруженные в свои мысли. Они ощущали себя пастухами в поле, и давно забытое стало для них откровением пред лицом ужасающей действительности.

Рождественская почта, которой все так ждали, дойти не успела – ни писем, ни посылок. Ни одного осязаемого привета из дома. Но вот офицеры один за другим принялись доставать небольшие подарки, втайне припасенные для товарищей. Они были более чем скромными: пара аккуратно завернутых в бумагу сигарет, выструганная трубка, клееная рамка… Фрёлих нарисовал для каждого миниатюрный интерьер их блиндажа с подписью “В память об осадном Рождестве 1942 года”. Бройер приготовил для Гайбеля, любившего крепкий табак, пару сигарилл, сохранившихся еще с лучших времен. Выяснилось, что Гайбелю в голову пришла та же идея: смущаясь, он протянул обер-лейтенанту сверток с тремя сигарами из оставшихся в его личном неприкосновенном запасе пяти, буквально оторвав их от сердца. Лакош вышел и вскоре вернулся, поставив на стол круглую жестянку с двумя плитками кофеинсодержащего шоколада “Шокакола” и мешочек сухарей. Это был его НЗ.

– Скажите спасибо, что хоть кто-то припас, – буркнул он, но слова его потонули во всеобщем ликовании. Бройер высыпал сухари на крышку от кастрюли. Они давно раскрошились и смешались с мышиным пометом.

– Бог мой, Лакош, дружочек! Цены вам нет! Вы и впрямь хотите пожертвовать их обществу? Если вам жаль, говорите скорее, потому что дважды нам предлагать не придется!

Он разделил паек на шестерых, и теперь у каждого было чем закусить, почти как в старые добрые времена. Однако на этом сюрпризы не кончились. Снаружи раздались грузные шаги, и вошел ефрейтор Венделин, один из наряда по кухне. В руках он держал дымящийся бидон и стопку алюминиевых плошек.

– С наилучшими пожеланиями… От капитана Факельмана, и пусть… Пусть в новом году Бог пошлет нам еще лошадку, – задыхаясь от счастья дарителя, пропыхтел он и выдал каждому по две кнели размером с кулак, политые желтым бульоном. Быть все-таки праздничному пиру!..

– Железобетонные! – произнес Херберт, и вовсе не из желания раскритиковать, а наоборот, отдавая должное коротышке капитану и его чудотворному человеколюбию.

Поев, Бройер встал и в задумчивости потер нос большим и указательным пальцами.

– Товарищи! – произнес он и, на секунду задумавшись, исправился, словно осознал, что слово это звучит чересчур уж формально. – Дорогие друзья… Дорогие друзья! – повторил он четко и уверенно. – Не буду многословен. Мыслями мы сейчас далеко, в молчаливом единении с любимыми. Любые слова могут показаться лишними… Но, друзья мои, в нынешнем нашем праздновании есть нечто особенное, о чем я не могу не сказать. С детства мы храним воспоминания о Рождестве, и если окинуть их взглядом, все они сольются в единую картину радости, счастья и взаимного тепла у сверкающей елки… Но так, как сегодня, никому из нас еще не доводилось переживать пришествие Христа: на расстоянии, огромном расстоянии, отрезанными от родины, в голоде и холоде, в окружении черного зла. И никогда еще, думается мне, мы так глубоко не переживали весть о Божией любви, как будучи окруженными ненавистью. Весть о грядущем мире, мире внутреннем и душевном, из которого и рождается истинный мир между людьми и народами… И никогда нам не было столь ясно, что мы отринем себя, что самое лучшее в нас умрет, если только позволить предостерегающему и взывающему гласу Божию умолкнуть в наших сердцах… И то, что нести эту весть препоручено нам, что путь нам указан, что мы, немецкий народ, удостоились еще раз встретить Рождество и ощутить дух той благой вести, исполняет нас тихой радости, радости глубокой и непоколебимой, несмотря ни на что, на весь непроглядный мрак нашего сегодняшнего существования… Не знаю, доведется ли нам еще раз встретить праздник, но знаю одно: те из нас, кому доведется пережить это, до глубокой старости, где бы они ни оказались в Сочельник, будут вспоминать друзей, с которыми они разделили трудные времена, и год за годом в мыслях возвращаться к этим часам, проведенным в нашем крохотном блиндаже под Сталинградом…

Все замерло; было слышно лишь потрескивание свечного пламени. Бройер пожал каждому руку и под конец, удерживая ладонь шофера в своей, со всей искренностью прибавил:

– Выше голову, Лакош! Снова наступит мир на земле!

По щекам у парня скатились две огромные слезы. “Сам собою не наступит! – твердил его внутренний голос. – Не без нашей помощи!” Но он не мог вымолвить ни слова. Медленно догорали свечи, в последний раз вспыхнули и поочередно угасли. Капли светлого воска застыли на светильниках бледно-желтыми сосульками. Но не ангел сошел в ту ночь с небес – над землею неслась на черных крыльях смерть.

В городе Гота, на елке в гостиной окружного начальника Хельгерса тоже постепенно догорали свечи. Тихое застолье и подарки были уж позади; семья, погрузившись в покой и умиротворение, сидела за круглым столом из красного дерева в приглушенном свете никелированной напольной лампы. Из радиолы доносилось пение звонкоголосых мальчиков знаменитого Лейпцигского хора при церкви Святого Фомы:

Капитан Гедиг сидел, скрестив ноги в брюках со штрипками и утопая в широком кресле. Парадный китель был увешан орденами. Слушая, как затихают безмятежные голоса детей, он в задумчивости разглядывал красующуюся на стене большую карту Европы. Молодое лицо его было неестественно серьезно. По окончании курсов для адъютантов крупных воинских формирований при Управлении личного состава сухопутных войск в Берлине, он направился на два недолгих дня к своей невесте, чтобы провести у нее Сочельник и встретить Рождество. Его поезд отходил в три часа ночи. В кармане у него было особое распоряжение начальника курса, дозволявшее ему быть переброшенным воздушным путем на территорию Сталинградского котла. Окружной начальник Хельгерс, уже в летах и давно в отставке, дородный и строгий, как полагается чиновнику старой школы, листал один из подаренных супругой томов Энциклопедического словаря Мейера восьмого издания [39] . Фрау Хельгерс склонилась над пяльцами и споро вышивала по декоративной наволочке цветочный узор; видно было, что тяготы войны наложили на нее неизгладимый отпечаток – фигура ее стала грузной и неказистой. Их дочь, Ева Хельгерс, глядела на погруженного в свои мысли жениха, и сердце ее сжималось. Она встала, чтобы сменить пластинку. К двадцати годам она уже была учительницей гимнастики в спортивной школе, имела успех и нравилась детям. Ее светлые волосы, странно сочетавшиеся с темными, почти черными глазами, придавали очарования крохотному, чуть смуглому личику.

– Ты совсем не ешь, мальчик мой, – укорила капитана пожилая матрона, бросив на него обеспокоенный взгляд поверх пялец. – На-ка, возьми шоколаду. Курт прислал нам к празднику из Голландии. Вряд ли в России тебе в ближайшее время доведется вкушать деликатесы… Ох, если бы наш мальчик не поддерживал нас время от времени, едва ли удалось бы мне в этом году испечь пристойное печенье. Весьма затруднительно жить на одни карточки…

Старик протянул Гедигу один из увесистых томов.

– Ты только погляди! Какое изумительное издание! Цветные иллюстрации прямо в тексте – до чего нынче дошла технология! И материал в самом деле переработан, полностью приведен в согласие с национал-социалистической доктриной. Издательство превзошло все мои ожидания.

– Главное – что ты доволен, батюшка, – улыбнулась ему супруга.

Ева подошла к креслу, в котором сидел капитан, приобняла его за плечи и склонилась, через плечо заглядывая в книгу. Пальцы ее поигрывали двумя золотыми звездочками на погонах; она тихо мурлыкала доносившуюся из проигрывателя нежную мелодию. Выбившийся из прически локон коснулся щеки нареченного; тот поднял голову, уголки губ его приподнялись.

– Вернер, любимый… Сегодня ты уедешь прочь! – прошептала она, и глаза ее наполнились слезами. – Когда мы увидимся вновь?

– Самое позднее летом, дети мои! – громыхнул бас отца. – Весной еще один такой прорыв, как в этом году, – и война будет окончена!.. А теперь, мальчик, расскажи нам немного о России, а то что-то ты нынче молчалив!

– И, батюшка, оставь! К чему омрачать праздник! – отозвалась фрау Хельгерс.

– Расскажи о русских женщинах! – потребовала Ева, присев на подлокотник. – Скажи, сколько сердец ты уже разбил, проказник? Кто всех милее – украинские крестьянки или черкешенки? Иль, может, тебе больше по вкусу молодые коммунистки с их свободной любовью?

Она дернула капитана за ухо; тот покраснел, точно школьник.

– Еви, п-прошу тебя!.. – запинаясь, пробормотал он, не зная, то ли сердиться ему, то ли смущаться. – Я… я же… У меня же… И кроме того, у вас совершенно превратные представления. Не такая у них, знаешь ли, свобода чувств, как говорят! Их девушки куда застенчивей наших. Даже глазки строить – и то не умеют!

– Значит, все-таки крутил с ними шашни, альфонс, и получил отставку? Угадала?

В мочку его впились два острых ноготка. Будущий тесть, усмехнувшись, понимающе взглянул на него поверх пенсне: