Чтение онлайн

– Плохо, очень плохо, – озадаченно произносит полковник. – Наша оборона построена в первую очередь на безупречно функционирующей связи!

И он вновь погружается в изучение карты.

– Вот, глядите. Это Макс и Мориц [44] – два огромных подбитых танка. Заметить их несложно. Там проходит линия советских войск. Вот лощина – там сейчас проходит полоса заградительного огня: здесь участки “Платина”, “Золото” и “Серебро”, здесь – по названиям цветов. Вот здесь наблюдательные посты пехоты. Как видите, они расставлены довольно часто, и я всегда поддерживаю связь одновременно со всеми, чтобы каждый мог понимать, что происходит на всем участке. И если где-то покажется враг, по нему ударят сразу из всех орудий…

Айхерта одновременно и радует, и пугает выстроенная схема, поскольку оправдать себя она может лишь при условии, что каждая шестеренка работает как часы. А его солдаты – просто безмозглые сосиски… И сам он – конюх, которого поставили управлять локомотивом.

– Удивлены? – усмехается полковник. – Если бы не этот конструкт, русские давно бы разбили нашу горстку людей в пух и прах!

Однако по мере того, как капитан докладывает ему о составе, амуниции и боевом духе батальона, улыбка сходит с его лица.

– Знаете, – говорит он в конце концов, – двести семьдесят человек по окопам – это, конечно, замечательно. Но, признаться честно, если б вместо них мне прислали десятерых бывалых солдат, было бы много лучше. Как-то раз, давно уже, нам прислали триста самолетов. За два дня их как корова языком слизала. Учинили большой разнос. Но дело ведь не в количестве!

Пройдясь пару раз из угла в угол, он вновь останавливается рядом с Айхертом.

– Выводить на передовую батальон, находящийся в таком состоянии, просто неслыханно! Я немедленно снова свяжусь со штабом. Ну а пока что придется вам занимать позиции… Поделать ничего нельзя.

Пастор Петерс бредет по деревенской улочке в направлении главного медицинского пункта. Он сопровождает 1-й батальон укрепления и намерен оставаться с ним до конца. Внезапно он останавливается. У стены дома аккуратно сложены в штабель мертвые тела, одетые лишь в трусы и майки; некоторые и вовсе раздеты догола. Зеленовато-желтые замерзшие тела усеяны пятнами коричневой крови. На лице у одних застыла гримаса нестерпимой боли, у других – полное безразличие. С саней сгружают новую партию трупов. Солдаты раздевают их, сортируют оружие и форму. Один из них, став на колени, придерживает руками голову, ниже лба превратившуюся в одну сплошную окровавленную массу; другой в это время пытается стащить с ног погибшего зимнюю обувь. Они разговаривают громко и буднично, вероятно, уже привыкнув к этому занятию. Пастор Петерс видел смерть во множестве обличий и знает, до какой черствости доводит человека постоянное столкновение с ней. Но даже у санитаров, перекладчиков и похоронных команд, для которых смерть стала рутиной, в обращении с умершими еще сохранялась толика уважения, позволявшая по крайней мере соблюдать приличия. Чтобы люди обращались с павшими товарищами, как с бревнами, ему еще видеть не доводилось. Он обращается к пожилому фельдфебелю, собирающему опознавательные знаки. Тот поднимает голову, непонимающе смотрит на пастора и вдруг вскакивает; его покрывшиеся инеем усы дрожат.

– А что ж нам прикажете делать? – захлебываясь, сипло негодует он. – Мы даже отвозить не успеваем! Каждый день вот такая вот гора… Эти все вчерашние, с Казачьего кургана, да и то еще не всех доставили!.. Что? Нет ли у нас кладбища? – гулко усмехается старый солдат. – Нам что, заняться нечем? Вы еще, небось, хотите, чтоб мы каждому крест поставили? Ха! Крест ему подавай…

Он приближается вплотную к Петерсу и кричит:

– Раньше думать надо было!.. Вон там позади карьер – туда и сбрасываем, да-да! Сверху снег и снова трупы, снег и снова трупы – вот так!.. Что вы на меня так смотрите? Думаете, мы этого хотели?

Пастор в ужасе отводит взгляд от его безумных глаз и не находит слов. Грудь словно сковало льдом, под которым горит и дрожит его сердце…

В так называемом “приемном блиндаже” медпункта воздух спертый, дым стоит коромыслом. Он переполнен пехотинцами с обмотанными окровавленными бинтами головами и конечностями. Они сидят на махонькой лавчонке у дальней стены или на полу, молча греются, хоть в помещении и не сильно теплее, чем на улице. Их впалые щеки покрыты щетиной и грязью. Кто-то стонет. Его едва слышные ритмичные вздохи дробят время, точно тактовые паузы.

Молодой ассистент хирурга приветствует уже знакомого ему пастора коротким кивком. Он занят тем, что разматывает грязные тряпки с руки, которую в ужасе протягивает ему щуплый солдатик. Запах карболки перебивает сладковатый запах гниющей плоти. Вместе с последним бинтом на пол падает черная студенистая масса, в руках у врача остаются голые кости солдатской пятерни. Он молча глядит на них и вдруг разъяренно набрасывается на дрожащего пациента.

– Это что за безобразие! – кричит он. – Как вы могли так долго с этим ходить!.. Вот только не думайте, что это вас освободит от несения воинского долга!

Солдат беспомощно раскрывает рот, непонимающе переводит взгляд с того, что осталось от кисти, на побагровевшее лицо врача. Тот понемногу успокаивается.

– Не таращьтесь на меня, как баран на новые ворота, – бурчит он. – Эка невидаль! Сейчас отпилим кость – и через неделю снова будете стрелять. А теперь подъем – и марш в операционную!

И он переходит к следующему больному. Тот протягивает ему грязную ступню с посиневшими пальцами.

– Тошнит меня уже от этих ваших обморожений! – снова заходится в крике врач. – В карцер бы вас всех! Знаете, как это называется? Намеренное нанесение себе увечий, вот как!.. Знаю я вашего брата! Знаю, как вы себя до этого доводите!.. Но нет, не на того напали!

В глазах раненого стоят слезы.

– Но что ж нам делать, господин доктор? – дрожащим голосом спрашивает он. – Мы вообще уже сапог не снимаем… Днем в дозоре, ночью в дозоре, окапываемся… Лежим все просто в ямах!

– Довольно! Мажьтесь – и на удаление. И чтоб я вас здесь больше не видел!

Так продолжается почти час. Наконец наступает передышка. Врач делает глубокий вдох, утирает пот со лба и усаживается на перевернутый ящик. Взгляд у него пустой. “Сколько ему лет? – думает пастор. – Двадцать шесть, может быть, двадцать семь… А выглядит так, будто умер, не вынеся тяжести столетнего бремени…”

– Бог мой, господин доктор, – тихо произносит он. – Я не узнаю вас… Что на вас нашло?

Склонившись вперед, ассистент глядит на Петерса и отмахивается от него каким-то неясным жестом.

– Молчите, святой отец, – сквозь зубы выдавливает он. – Знаю, что вы мне хотите сказать, все знаю, каждое слово. Заклинаю, молчите.

Он вновь прислоняется к стене и дрожащими руками закуривает сигарету. Глубоко затягивается, пускает дым в потолок. Постепенно успокаивается. Затем начинает говорить, тихо, словно обращаясь к самому себе:

– Я потомственный врач, изучал медицину из человеколюбия… Хотел сделать так, чтобы в мире было меньше страданий, победить смерть! – Он издает короткий, сдержанный смешок. – О чем только не мечтаешь, пока молод… Сейчас я уже не врач, я не могу им больше называться… Каждый день ко мне приходят сотни людей с обморожением второй и третьей степени. Как врач я должен был бы отправить всех их домой!..

Он прикуривает вторую сигарету от первой.

– И самое ужасное даже не это. Около недели назад к нам стали поступать первые пациенты с истощением. Кожа да кости, абсолютно изможденные, не могут уже ни есть, ни говорить. Им ничто не поможет, они просто уходят… Таких случаев в дивизии уже больше двадцати. На днях мы произвели вскрытие одного из них – высокий, рост метр восемьдесят, вес всего сорок килограммов… Его ткани словно высохли, во всем теле не осталось ни одной жировой клетки! Мы сообщили об этих случаях в Верховное командование. Знаете, что нам ответили? “Такого не бывает!” Нам ответили: “Такого не бывает! Вероятно, вы столкнулись с новой, неизвестной болезнью, мы пришлем вам специалиста!”