Чтение онлайн

Зажатый между потными, безмолвствующими телами, сидит на корточках лейтенант Харрас. Голова, почти невидимая за серым подшлемником, откинута к липкой стене, меховая шапка сползла на глаза. Он забылся, но сон его беспокоен, дыхание тяжелое – от влажной одежды, сапог, отмороженных пальцев и гноящихся ран исходят удушливые испарения. Под грязным бинтом сверлящей болью напоминает о себе раздробленная пулей рука, теперь лежавшая на поджатых коленях. После масштабного наступления русских Харрас переживал трудные дни – с тех пор как отбился от своей части.

Притесненный нежданными квартирантами на углу стола, сидит в компании двух солдат законный обитатель блиндажа – казначей; все трое, порядком взвинченные, сверяют при свете свечи длинные списки. Опять неувязка! Дня не проходит, чтобы отдел снабжения не обокрали. Маленькие заплывшие глазки казначея с подозрительностью заглядывают в безразличные лица окружающих, а потом обращаются к консервным банкам, хлебу и внушительным порциям жира – предметам ревизии, для верности разложенным на столе. Гнев охватывает Харраса всякий раз, когда они ненароком попадают в его поле зрения. Появившись в блиндаже, лейтенант попросил казначея выдать ему паек. Тот испытующе осмотрел его сверху вниз:

– При какой части будете?

– Да я не при части… Я сам по себе.

– В таком случае ничем не могу помочь. Согласно распоряжению пайки выделяются только в групповом порядке. Единичные случаи в расчет не берутся.

Он не смягчился, несмотря на мольбы и угрозы. Ни Харрас, никто другой из солдат-одиночек, бродивших тут повсюду, не получил от казначея ни кусочка хлеба. Дать бы в морду этому мерзкому жирдяю! “Вот сволочь! – с горечью думает Харрас. – Крыса чернильная! Упертый глупец!” Харрас досадует на вечное свое невезение. Давеча на аэродроме, когда случилась бомбежка, он поживился хлебцами и глюкозой, облегчив багаж одного фельдшера, который услышал крики раненых и бросился на помощь. И с чем он остался? Ни с чем! Все его богатство свистанули в первом же блиндаже… Больше ни на кого нельзя положиться! – с тревогой констатировал он. – Раньше ничего подобного в немецком вермахте не случалось: чтобы солдат обокрал офицера – слыханное ли дело!

– Господин лейтенант!

Харрас чувствует, как чей-то локоть осторожно тычется в бок. Он видит камуфляжную куртку, из-под капюшона с белой оторочкой доверительно выглядывает заостренное лицо с круглыми лукавыми глазками.

– Кажись, вы тоже не больно разжились харчами, господин лейтенант?

Харрас отворачивается. Он не из тех, кто отвечает на глупые вопросы.

– Не знаете, часом, где находится штаб? – ничуть не смущаясь продолжает расспрашивать человек с лицом землеройки.

– Какой еще штаб!

– Штаб третьей моторизованной.

– Нет!

Парень задумчиво почесывает тыльной стороной ладони влажный нос.

– Вот досада, – в голосе слышно искреннее огорчение. – Ведь если ты вернулся от русских, надо ж, наверно, в штаб… Там рано или поздно накормят.

Харрас прислушивается.

– Вы что, были у русских?

– Так точно, – усердно кивает куртка, – нас взяли под Дубинским – или как это гнездо называется, – меня и еще двух, ну, и парочку румын. С румынами они не церемонились, а нашего брата приветили очень даже дружелюбно.

Харрас мигом воспрял. Да и другие тоже очнулись от дремотного забытья.

– Ты что, и впрямь у русских в гостях побывал?

– Давай, парень, не томи, рассказывай! Как там?

Солдатик обрадовался – да и как не обрадоваться, когда к тебе вдруг столько внимания, – и затараторил:

– Русские… о, эти русские вовсе не дураки! Хитрющие бестии… Ну да, забрали, значит, сперва оружие. Ножи, часы, зажигалки, конечно, тоже поизымали. А потом навалили перед нами еды: хлеба сколько хошь, колбасу там, сало, сыр… – Слушатели жадно смотрели в рот рассказчику, как дети, которым вещают про рай. – После явился комиссар, чернявый такой, и начал лопотать по-немецки, да живенько так. Спрашивает, не желаем ли мы назад, к своим, то бишь воротиться, а заодно и передать, что пора это дело заканчивать. Один-то наш заупрямился. Думал, все розыгрыш, просто в спину хотят укокошить. Ну, так он и остался. А мы двое сразу согласие дали, нас и отпустили тогда.

– Да ладно заливать, так прям и отпустили?

– Так и отпустили, вернули все вещи, а потом отпустили… разве что смеялись еще и махали руками на прощанье.

Воцарилось молчание. Но потом кто-то робко спросил:

– А почему сразу там не остались?

– Остаться?.. Слушай, да мы были рады ноги унести! А что если все пропаганда, если только из-за этого с нами сюсюкались. И как наберется нашего брата побольше, так всех и перестреляют!

– Верно говоришь! Ясное дело, все это дудки. Чистой воды пропаганда!

– Кто ж его поймет…

– Вы лучше вот что скажите, – спрашивает Харрас, – встречались ли там немцы? Эмигранты или еще кто?

Солдатик напряженно думает.

– Был там один наш, – произносит он наконец, – рыжий такой, небольшого росточка. Но только ему не разрешалось много болтать с нами, да и комиссар смотрел в оба. Рыжий только привет передал товарищам и сказал, чтоб мы все переходили на другую сторону, что Гитлер один во всем виноват и что у Красной армии на наш счет самые лучшие намерения.

Слышится вымученный смех.

– Представляю себе какие!

– Чтоб мы переметнулись – вот куда эти недоумки целят! Нет уж, лучше подождем, пока Адольф нас вытащит!

– Говоришь, немецкий солдат? Быть того не может!

– Да наверняка переодетый русский! Вы не знаете, на что эти черти способны.

– Или еврей! Каждый еврей по-немецки калякает.

– Так значит, рыжий? Ноги колесом, уши торчком. Знавал я одного такого. До тридцать третьего торговал в Финкенвердере мышеловками.

– Тихо! Дайте человеку сказать!

– Ну, стало быть, – продолжает солдатик, – тот, кто на нашего смахивал, и говорит: спросите, дескать, фельдфебеля вашего, он и в сводках упоминался, и на другой стороне побывал. Он точно в курсе, каково у русских; вот только придется попотеть, чтоб выудить из него правду… Не припоминаете, господин лейтенант? Было время, все только и судачили об одном офицере… С собачьей такой фамилией! [48]

– Вы замолчите наконец или нет?! – вклинился громоподобный голос казначея. – Или держите язык за зубами, или выметайтесь отсюда! При такой трескотне невозможно работать!

Солдаты, не скрывая злобы, притихли. В глубине кто-то слышно выругался:

– Жирная свинья!

Другие продолжали шептаться о странном посланнике.

Холодок пробежал по спине у Харраса. Откуда взялся этот рыжий пакостник, да еще с такой отменной памятью? Не хватало только, чтобы всплыла старая история и люди стали болтать всякие глупости. Не больно охота снова попасть в лапы русских. Ничего не скажешь – влип по уши! Он был усердным и отважным, всегда поступал по совести и относился к тому типу солдат, который ходит у начальства в любимчиках. Он дослужился до офицера исключительно благодаря мужеству и находчивости и принимал награду лично из рук командующего. При обычных обстоятельствах добился бы успеха и теперь, но в таком… Подставлять себя под пули, морить голодом и мерзнуть ни за что ни про что – этого они действительно не дождутся! Нужно выбираться отсюда и поскорее… Но как? Когда нагрянули русские, в первые минуты всех охватил страх, пистолет нечаянно выстрелил и, как назло, раздробил ему левую руку – досадный несчастный случай, других мыслей у Харраса и в помине не водилось, – вот только что толку. Кто тебя с таким ранением эвакуирует, особенно сейчас, когда бросают даже тех, у кого все ноги всмятку. А может, рвануть еще разок на аэродром? Бомбят, правда, постоянно, но не все ли равно. Подсобить, к примеру, при погрузке тяжелораненых… или перекинуться парой слов с пилотом, спокойно и рассудительно… Харрас прокручивает варианты. От голода и усталости впадает в забытье – смутное нечто между сном и явью.