Чтение онлайн

– Господин лейтенант! Вы? Живой?

Человек срывает с лица шарф. Вот тебе и на – его денщик.

– Эй, Франц, Карл! Подсобите!.. Наш лейтенант!

К Харрасу выпрастываются руки и подтягивают наверх. Он опускается между ящиков, бочек и людей, обмотанных тряпьем и припудренных снегом. Солдаты из его роты тоже здесь. Грузовик, как выясняется, из батальонного обоза. Кто-то достает из недр кузова овчину, на лейтенанта накидывают одеяла. Едут дальше, подпрыгивая на ухабах.

Где-то позади трясется в общем потоке и кюбельваген Штайгмана. Полковник без полка все равно что голова без тела. И если тело рвут на кусочки, каково тогда голове – выживет ли? Раздается хлопок. “Проклятье, – думает водитель, – покрышка лопнула!” Но автомобиль с грехом пополам продолжает тащиться дальше. Значит, не покрышка, а прострел в глушитель.

Харрас не в состоянии отвечать на самые простые вопросы своих людей. Переполнявшие его эмоции душат на корню каждое слово. Глаза обращаются к ночному черному небу, и сверкающие звезды снова кажутся близкими – рукой подать – и родными. Люди! – единственное, что он может подумать. – Люди. Он натягивает мех на голову, зарывает окоченевшее от холода лицо в шерстяную шкуру. Маленький комок, он чувствует себя в безопасности, как когда-то очень давно на руках у матери. Он слышит ее бархатный голос. “Мальчик, мальчик мой!” – всегда повторяла она. Она так им гордилась, так непоколебимо в него верила. По лицу потекли слезы. “Что они с нами сделали? – думает лейтенант. – Святые небеса, что с нами сделали!”

Машина полковника Штайгмана слепо тыркается в лощине Таловой, напоминающей вавилонское столпотворение. Поди разыщи в такой сутолоке штаб дивизии! Водитель глушит мотор. На заднем сиденье тишина. Он оборачивается и видит мертвого полковника с пистолетом в руке. Кровь на лице уже затянулась ледяной коркой. Выходит, не в глушителе…

Ночь на 16 января 1943 года. Бесконечные ряды брошенных, разграбленных автомобилей, раскиданная одежда, разметанная бумага, оружие, инструменты, окаменевшие от мороза трупы, жмущиеся к машинам, как будто все еще ищут защиты от ветра, или разорванные и смятые на дороге до неузнаваемости – такими приметами была отмечена дорога между Питомником и Таловой еще долго. А начался весь этот хаос, паника и массовая гибель из-за одной только разведгруппы русских, которая – при поддержке двух или трех танков – только прощупала местность и, пустив несколько очередей, отступила.

Подполковник устроился с комфортом. Утром майор Зибель уехал, прихватив с собой Бройера, и впереди брезжил спокойный и безмятежный день. Еще когда они осматривали квартиры, ему на глаза попалась потрепанная книга в холщовом переплете. Он поудобнее растянулся на скамейке, тщательно протер пенсне, раскрыл книгу и… – брови его тут же поползли вверх. На обложке большими красными буквами: “Хлеб”, а ниже – “Оборона Царицына”. Автор Толстой? Не тот ли дремучий русский граф с безумными религиозными и социальными идеями! Но того, если память ему не изменяет, звали Лев, а здесь Алексей. Наверное, сын. Умение строчить книжки иногда передается по наследству… Он переворачивал страницу за страницей. Речь-то, оказывается, об этом гнездовье, о Сталинграде! Выходит, раньше он назывался Царицын? Так-так… И в 1918 году здесь уже кишмя кишело немецкими солдатами. Смотри, как любопытно, а он и не знал! Все или ничего, уже тогда вопрос для большевиков стоял только так. Вот и он всегда твердил: Сталинград решит исход войны! Если на этот раз выгорит, Сталину и его товарищам настанет конец, окончательный и бесповоротный. Но, честно признаться, сейчас наше положение не ахти. После всего, что он в последние два дня видел… Руководство ни слухом ни духом о том, что тут творится! Нуль порядка, нуль дисциплины! Ни в четырнадцатом году, ни в восемнадцатом до такого бы не дошло…

Подполковник вскочил, швырнув книгу на стол. Да что ж это за безобразие – они когда-нибудь прекратят или нет? Под самой дверью уже довольно долго тарахтел мотор, в шум которого то и дело вклинивался хлопок глушителя. Подполковник рванул дверь. Холод собачий! С высоты в лощину спускалась длинная моторизованная колонна: шли плотной цепью, дыша друг другу в затылок. На просторной площади перед блиндажами скопилась внушительная группа машин. Напротив их двери стоял “фольксваген”, фыркая и дрожа, как загнанная лошадь. Под открытым капотом крючился человек. Тулуп, почти до земли, широкий, поднятый кверху воротник – вылитый белый медведь.

– Послушайте, любезный!.. Вы в своем уме или как? Немедленно заглушите мотор! Или убирайтесь отсюда!

Мороз стоял такой, что слова застывали в воздухе и утрачивали звучность. Человек даже не обернулся. Кажется, холод лишил его слуха и дара речи. У подполковника тоже пропала всякая охота разбираться. Откашливаясь, он развернулся и захлопнул за собой дверь. Включил свет, подкинул в камин несколько поленьев и снова углубился в книгу. Но в покое его не оставили. На улице затопали шаги, потом дверь распахнулась, и в блиндаж ввалился целый отряд солдат. От их желтушно-синих лиц, от одеревенелых промерзших насквозь шинелей и курток, от покрытых снежной коркой обмотков на ногах веяло стужей, как из холодильного шкафа. Первые ряды их остановились, ошарашенные непривычным светом. Подполковник наморщил лоб и взглянул на незваных гостей поверх пенсне.

– Что происходит? – Молчание. Подполковник встал. – Что вам угодно? – резко спросил он. Стоявший во главе снял шапку, будто явился с челобитной. Да так и застыл – в подшлемнике, из-под которого выбивались растрепанные волосы. Левая половина его лица кривилась от нервного тика, словно кто-то невидимый покалывал его иголкой.

– Обогреться бы немного, господин… Мы…

– Это не оправдание! Как вы смеете сюда вламываться… Даже не постучавшись. Уму непостижимо! Здесь находится штаб, вам это ясно или нет? Штаб! И потрудитесь убраться отсюда, кругом марш!

Солдаты колебались. Не веря своим ушам, они тупо продолжали смотреть на офицера. А у того голова наливалась кровью.

– Беспримерная недисциплинированность! – ворчал он, подходя к гостям вплотную. – Вы плохо слышите? Или не понимаете? Я приказал вам исчезнуть!

Люди не понимали. На протяжении многих недель они зябли в окопах с обмороженными руками и ногами и довольствовались 150 граммами хлеба – вот что они понимали, а также то, что начальство их бросило; преследуемые врагом, они тащились по адскому морозу бесконечно долгими часами и вдруг наткнулись на блиндаж, какого не видывали с тех самых пор, как окопались под Сталинградом, – где было тепло, свет, скамейки, столы и настоящие кровати с матрацами; и блиндаж стоял почти пустой. Все это доходило до их понимания. За десять лет им вдолбили, что единственное их право – это право молчать и на любой приказ горланить “так точно”. Сей урок мужчины затвердили как следует. Война, самая страшная в истории человечества, была развязана с помощью лжи и предательства. Но они молчали. Их превратили в орудие для порабощения и надругательства над другими народами. Их руками разоряли чужие территории, их незаметно завели в глубь России, до самого Сталинграда; заставили сражаться, голодать и мерзнуть; бросили подыхать, больных и раненых, как не бросают даже животных. Все это время они молчали. Да и теперь, когда к ним обратились, обеспокоившись немотствующими вопросительными лицами, отчеканили только заученное “так точно”… Они не обронили ни слова, хотя ответ казался предельно ясным: теплый блиндаж предназначен не для них, а для тех, кто вершил их судьбами, решая, жить им или умереть, для тех, кто в конце концов вынес им смертный приговор. “Так точно” неизменно вертелось у них на губах, даже когда вслух не произносилось, даже когда все против него восставало. Смертельно измученные люди медленно пятились спиной к двери, в последний раз впитывая мутными взглядами неземную роскошь.

Одержанный триумф не слишком-то окрылил подполковника. Дверь по-прежнему ходила ходуном и в конечном счете так и застыла нараспашку. Он не знал, где искать помощи. Позвонил в корпус и потребовал к себе человека из полевой жандармерии – “для неотложных поручений в процессе формирования нового фронта”. Человек и в самом деле прибыл, при нем атрибуты порядка – стальной шлем и сверкающий служебный значок, при помощи их волшебной силы он выдворял нежданных гостей обратно в темноту.

В блиндаже похолодало. В довершение всего погас свет.

– Условия что надо! – буркнул подполковник. – Распрекрасные! И они еще хотят, чтобы мы выиграли войну!

Он достал из кожаного чемодана тапки, зажег свечку и присел возле снова разгоревшегося камина. В этом положении его и застали Зибель и Бройер, когда вернулись поздним вечером измотанные и промерзшие до костей. Майор Зибель взялся за данное ему бессмысленное поручение с ревностью, достойной лучшего, более обнадеживающего дела. Он усердствовал как мог, будто от успешного выполнения задачи зависел исход войны. Но все усилия оказались коту под хвост. Полевая жандармерия корпуса, включая командира, незаметно испарилась. Только на железнодорожном переезде, где действовали Бройер и Зибель, с трудом удалось наскрести полсотни человек. Голодные и холодные люди топтались без дела, некоторые оседали на снег тут же. Ни довольствия, ни жилья добиться было невозможно, не говоря уже о шанцевых инструментах. Майору ничего не оставалось, как опять всех распустить. Когда возросший к вечеру поток беженцев обнажил всю тщету дальнейших усилий, Зибель отправился к начальству. Ни о каком задании в штабе даже не припоминали. Унольд уже уехал. Напоследок ему сказали:

– Значит так, считайте, вы свое дело сделали. Четырнадцатый корпус, которому поручено занять участок, уже на месте. Он и продолжит укрепление позиций.

– Продолжит укреплений позиций! – собиравший вещи Зибель зло ухмыльнулся, вспомнив эти слова.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил подполковник.

– Мы уезжаем, возвращаемся обратно в штаб.

– Ясно, а что со мной? Насчет меня есть распоряжение?

– Насчет вас? Вы свободны и вольны поступать по своему усмотрению… Ищите свою роту, если не пропала охота. Разумно начать прямо отсюда, с лощины. Тут яблоку негде упасть – все на колесах. Наверняка нападете на своих.